Андрей спешился с коня.
Чтоб не выдать растерянности, сурово свёл брови:
- Маруся?.. Марья Фёдоровна!.. Что ж вы – одна… в степи, так далеко от дома? Полагаю, – батюшка ваш… Фёдор Матвеевич не знает об этой прогулке.
Маруся вскинула взгляд:
- Не знает. Батюшка уехал за красною глиной для кирпичей – далеко.
- Что ж. То, что батюшка по делам уехал, – не повод самовольничать.
Говорил строго… а сам чувствовал, что краснеет: как же хороша Маруся!
Загорелая, крепкая… и – красива, как сильный и смелый степной цветок.
- Я ждала вас, Андрей Григорьевич.
От нежности девичьей в карих глазах… от слов Марусиных показалось Андрею, что сердце его взлетело:
- Маруся…
- Я ждала вас. Я приходила в степь – и вчера… и третьего дня, чтоб встретить вас. Я знала, что непременно вас встречу.
(Третьего дня – старинная форма разговорного наречия. Означает – «позавчера», «на день раньше, чем вчера»)
Андрей смотрел в карие глаза…
Найти бы слова, – чтоб сказать…
Сказать, что думает о ней, – и днём, и ночью… И когда спускаются в шахту… и в свете огоньков шахтёрских ламп…думает о ней, – когда после смены поднимаются навстречу сиянию Стожар… или зореньке ласковой…
Или – без слов… Просто – поднять её на руки, посадить в седло – впереди себя…Чтоб касаться губами чуть растрепавшихся под ветерком тёмно-русых волос, вдыхать горьковатую ромашковую нежность…
- Маруся!..
- Я лишь спросить хотела…
- О чём же?
А Маруся… перевела дыхание:
- Нет… Мне и правда домой пора: солнышко уж над вершинами дубов. Вернётся батюшка – встревожится, что нет меня.
Только сейчас застыдилась своего желания, – чтоб спросить его: по-прежнему ли люба ему Анюта…
Не к девичьей чести – расспрашивать парня, кто люб ему.
Сердечком чувствовала, что любуется он ею…
Может, скажет, – слова заветные…
Андрей взял Огонька за поводья:
-Я провожу тебя до дома, Маруся.
Значит… До сих пор Анюту любит.
Сдержать бы слёзы…
А он рассказывал про шахту… Про то, как мальчишки-лампоносы развешивают по выработкам шахтёрские лампы… про то, как конным воротом поднимают на поверхность огромные бадьи с горюч-камнем.
Какою же короткой оказалась далёкая дорога – от самой Зарничной балки до дома...
У ворот Андрей остановился.
Марусе казалось: он слышит, как стучит её сердце…
Только б не догадался, – как не хочется ей, чтоб он сейчас уехал.
Не поднимала глаз…
А реснички вздрагивали: вот-вот слезинки упадут.
Андрей бережно коснулся пальцами её ресниц:
- Будешь ждать?..
Это и были самые счастливые слова.
- Мы на днях будем углублять шахту. На новой глубине станем рубить уголь. Работа предстоит трудная. А поднимемся – я приеду к тебе. Мне надобно поговорить с Фёдором Матвеевичем. Ты дождись меня, Маруся.
От слёз Маруся не смогла сказать этих простых… столь желанных для них обоих слов:
- Я буду ждать тебя.
А и не нужны слова.
Он поцеловал её волосы.
Маруся на мгновение прижалась лицом к его груди…
Перекрестила Андрея.
И смотрела вслед, – пока не улеглась на дороге пыль от копыт резвого Огонька.
… Бригада порохострельных готовилась к взрывным работам.
(В 19 веке в горнодобывающей промышленности для разработки и углубления угольных шахт использовался чёрный порох. Ещё этот порох называли дымным. Чёрный порох применяли для разрушения породы и ускорения проходки шахты. Работа была очень опасной: выгорал кислород, часто случались обрушения угля и породы).
Макар вполголоса напевал:
Шахтёр рубит… бьёт, колотит –
Обушок в руках звенит…
Шахтёр в шахту опустился –
С белым светом распростился:
До свиданья, белый свет, –
Я вернуся… или нет…
Усмехнулся Ермакову:
- Что, Андрей Григорьевич? Как сердце-то подсказывает: поднимемся ли нынче? Увидим ли свет белый?
- А мне по-другому нельзя, – вызывающе взглянул Андрей.
- Так и мне нельзя иначе, – вздохнул Макар. – Значит, поднимемся, говоришь?
За секунду до взрыва Андрей успел улыбнуться своей счастливой надежде: дождись, Марусенька, шахтёра…
Обычно гром слышался сверху – с неба.
А нынче глухой раскат поднялся из глубины.
Грохот породы, что обрушилась с кровли, был громче взрыва чёрного пороха…
И притих ветерок в дубовых листьях в Зарничной балке.
Лишь чуть слышно и тревожно зашептались степные травы.
Под завалом трудно дышать…
А так хочется вдохнуть прохладную росную свежесть, что колышется над степью в этот час…
И молитвою звучали несказанные… но услышанные сердцем слова:
- Я буду ждать тебя…
В полусознании шептал Андрей:
- Дождись, Марусенька, шахтёра… Дождись. Сказать тебе… надобно, – про то, что люба ты мне... про то, что единственная…
Только бы воздуха глоток… И водицы криничной.
Рядом чьё-то дыхание – тяжёлое, прерывистое.
Макар.
А в Анюткиных словах – простое и долгожданное счастье:
- Дитё у нас с Макаром будет… Хочу… дитё ему родить… Хочу, чтоб радовался он.
По стенке тоненькою ниточкой – струйка воды.
Андрей подставил ладонь.
Всего несколько капель.
Приподнял голову Макара, поднёс ладонь к его губам.
На затылке Макаровом – холодная липкая кровь.
Он всё же тронул губами капли воды. Прошептал:
- Любит?..
- Раз ребёнка родит тебе, – значит, любит.
Макар счастливо прикрыл глаза:
- Про Анютку я знаю… Любит ли, – та, что тебе люба? Коли любит… да ждёт, – поднимемся.
Андрей рванул край рубахи, перевязал Макару голову:
- Поднимемся.
- Скорее бы… Нельзя Анютке волноваться.
И вздыхала горестно шахтная глубина, – будто слышала сердце Андрея:
- Отпусти, Марья Глубокая… Там, наверху, другая Марья ждёт меня. Кареглазая. А волосы ромашкою пахнут. Люба она мне – единственная. И я ей люб – ждёт она меня…
… Пелагея Пахомовна вытирала слёзы, рассказывала Глаше:
- Обрушение нынче – на «Марьинской-Глубокой». Шахтёры – под завалом… И жених Марусин… что сватался к ней…
Оглянулась крёстная… а Маруся – на пороге:
Прошелестела побелевшими губами:
- Мне на шахту надобно.
Пелагея Пахомовна заторопилась – разговор перевела:
- Груш-дичек нынче рясно-рясно. Сладкие, – что мёд. Насушить надо: узвару лучше нет. Да ежели яблочек диких добавить – для кислинки…
Маруся метнулась во двор. Пелагея Пахомовна – за нею:
- Что ты, голубонька… что ты, душенька моя! Можно ли это: чтоб тебе – на шахту?..
- Жених у меня там.
- Ты же отказала Андрею Григорьевичу… Уж как Бог даст, Маруся… А мы с тобою к утрене пойдём… Свечечку поставим – о здравии Андрея… Вот и ладно будет. И молебен закажем – чтоб поднялись шахтёры.
- Мне на шахту надобно.
- Да зачем же тебе на шахту? И Евсея Гордеевича батюшка отпустил: ему нынче в Петропавловский понадобилось, на крестины. Кто ж отвезёт тебя на «Марьинскую-Глубокую»?
- Я сама. Я верхом умею.
- Маруся!..
Да поздно: девчонка строптивая вывела Мальву… в седло взлетела, – словно каждый день верхом ездила…
Миг – и исчезла в клубах дорожной пыли…
Пелагея Пахомовна перекрестилась.
Будто ж отказала жениху?..
И девчонку вслед перекрестила…
… Андрей забыл, как хотелось пить, – лишь увидел Марусю.
Анюта склонилась над Макаром.
А он показал глазами на Андрея, чуть приметно улыбнулся:
- Спас он меня, Анютка. Воду собирал со стен – по каплям. Поил меня. И рану перевязал.
В Покров Андрей с Марусею обвенчались.
За столом Григорий Петрович и Фёдор Матвеевич сидели в обнимку, по-родственному. Купец Ермаков поднял глаза от полной чарки, назидательно заметил свату:
-Не я ли говорил, Фёдор Матвеевич?.. Главное, - чтоб дети слушали слово отцовское... Чтоб волю отцовскую уважали.
Андрей и Маруся переглянулись.
Начало Часть 2 Часть 3 Часть 4 Часть 5
Часть 6 Часть 7 Часть 8 Часть 9 Часть 10
Навигация по каналу «Полевые цветы»