Андрей хмуро, исподлобья, взглянул на отца:
- На Марье Фёдоровне не женюсь.
- С Анюткою… – с чужою женою – думаешь на шахту податься? – побагровел Григорий Петрович.
-Там видно будет, – Андрей не отвёл взгляда. – А с Фёдором Матвеевичем сам поговорю.
- И чем тебе не хороша Марья Фёдоровна? – сокрушённо покачала головою мать.
- Всем хороша… Да – не люба. И я ей не люб. Оттого у нас с Марусею и не свяжется – воедино.
- А чужая жена, значит, люба.
- Мамань! Соберите рубахи чистые. Я до зорьки нынче ухожу.
Аграфена Антиповна не сдержала слёз:
- Да так-то скоро!.. Что ж за спешка!
Отец гневно свёл тёмные брови:
- Либо не слышал?.. Сказано: до женитьбы – никакой шахты! Иначе…
Мать взглянула на него умоляюще:
- Гриша!.. Григорий Петрович!..
- Иначе – что, бать?.. – дерзко усмехнулся Андрей. – Уж договаривай. Наследства лишишь? Так мне купечество без надобности.
Вышел во двор.
С реки тянуло вечерней прохладой.
В счастливой усталости от знойных ласк долгого летнего дня притихла степь, – лишь чуть слышно дышала сладковатою нежностью цветущего донника.
Теперь-то что ж таиться, – коли всё уж сказано…
Не дождался темноты – привычно перемахнул через плетень.
Анютка увидела его в окошко. Встретила на пороге:
- Не стемнело ещё… А отец увидит?
- Видел уж. Мне сказать надобно, Анютка. Ухожу я – на шахту.
Анюта зябко повела плечиками:
- Что ж…
- Я вернусь за тобою.
- Нет.
- Говорила же – любишь.
- Много горя от любви нашей. Оттого и горькая она – как полынь. Надоест тебе... Твоё дело – жениться… Жену молодую полюбить, да отца с матерью порадовать.
- Аня!.. Анюта! Тебе ли не знать, что любви – без любви… – не бывает.
- Может, и не бывает. Только… сердце болит, Андрей. Жалею я Макара, – оттого и болит.
- Жалеешь?
- Как же не жалеть его. Надеялся он – на наше счастье.
- Знал, что не люб тебе, – когда к венцу шли. Какие же надежды?
- Много тропинок в степи, Андрюшенька. Кто ж знает – по какой к счастью-то придёшь. К своим уйти от него – я смогу. А с тобою… Нет. Ты прости меня: лишь моя вина. Это я любовью своею с толку сбила тебя.
- Анютка!.. Уйдём – всё, что было, забудется.
- Забудется? Макар… да вина моя – перед ним… перед тобою, – так и будут стоять между нами. Такое ли счастье тебе надо!
- Прошла, значит, любовь наша…
- Это я любви искала: тяжело девчонке – стать женою без любви… А твоя любовь впереди. Ты иди, Андрей. Тебе ж до зорьки – в дорогу.
-Анюта!..
- Иди… И – не вспоминай обо мне.
Анютка на секунду прижалась лицом к его груди…
Потом перекрестила его…
И ушла.
Задремала лишь перед рассветом. Тут же встрепенулась, – будто толкнул кто…
Поднялась, в одной рубахе подошла к окну.
Андрей – с дорожною котомкою за плечами – уходил в густую степную синь.
Сердце Анюткино забилось.
А он не оглянулся…
Макар вернулся неожиданно скоро.
Анютка обернулась от печи: он стоял на пороге, – тяжело облокотился о дверной косяк…
Несмело улыбнулась:
- Как знала я, – что придёшь ты… Вот и хлеб испёкся. Ты посиди, Макар, отдохни с дороги. А я баньку сейчас… истоплю. Я мигом.
Метнулась из хаты… А Макар удержал её. В безысходной горечи признался:
- Извёлся я, Анютка… День и ночь думал: ушла ли ты…
- Не ушла, – просто ответила Анюта. – В глиняную кружку зачерпнула узвару: – Попей с устатку… а я банюшку… скоренько.
Хмелел Макар – от усталости ли… от узвару ли медового… или от запаха свежеиспеченного хлеба…
Или – от слов Анюткиных, от голоса её…
А в банюшку Анютка – как положено жене… – принесла мужу чистое бельё…
Постояла в предбаннике.
Взяла косоворотку, что снял он…
Поднесла к лицу.
Старая Макарова косоворотка пахла пылью и полынью… дымом костра… Ещё – росою… и – чем-то знакомым… Родным?..
Вытерла слёзы.
Быстро косы расплела… Сбросила юбку и рубаху.
Вошла к нему.
Глаза прикрыла – словно… в первый раз.
Негромкие слова его закружили голову:
- Анютонька… ждал я…
Когда в хату вернулись, – он снова поднял её на руки, понёс в постель…
А опомнилась Анютка – от такого желанного… и до сих пор не испытанного счастья, – стыдливо укорила себя:
- Что ж это я… Голодным держу тебя. А у меня всё готово: и борщ, и каша… Будто знала, что придёшь ты.
Утром Макару надо было возвращаться: рудознатцы искали угольные жилы на каждом склоне балок высокого правого берега Северского Донца…
В исходе месяца Павел Петрович всмотрелся в почерневшее и обветренное лицо Макара… Спрятал понимающую улыбку, сочувственно вздохнул:
- Вижу, – измаялся ты, Макар Ефимович. Что ж, – отправляйся домой, проведай жену. Прости: отпускаю тебя ненадолго. Пяти дней хватит тебе? Сам изволишь знать: работы много. До холодов, до снега успеть надобно.
Встретились глазами – едва ступил на порог…
Обнял её:
- Анюта!..
Волосы её ромашкою пахли…
А она вскинула взгляд:
- Маленький у нас будет, Макар.
Он перевёл дыхание:
- Я знал, Анюта…
… У Фёдора Матвеевича дела – на «Марьинской-Глубокой»: для строительства шахтной конюшни понадобился кирпич…
Маруся обрадовалась:
- Батюшка! Возьми меня с собою.
Отец несказанно удивился столь неожиданной просьбе:
- Да зачем же я, Маруся, стану брать тебя с собой – на шахту!
- Так я ни разу шахты-то не видела! Посмотреть хочется.
Фёдор Матвеевич руками развёл:
- Уж не знаю, – что там интересного для тебя… Ладно: коли поднимешься с зорькою, – собирайся. – Вдруг улыбнулся: – Да как же позабыл я!.. Андрей Ермаков нынче на «Марьинской-Глубокой» работает. В самом забое – где горюч-камень добывают. Так бы и сказала, что хочешь с женихом повидаться.
Маруся отчего-то вспыхнула:
- Батюшка!.. Я же отказала Андрею Григорьевичу.
- Отказала – по девчоночьему неразумению. Послушай лишь, Маруся: Андрей – достойный парень. Я не знаю другого, – за кого бы отдал тебя, чтоб сердце моё спокойно было.
- Я не хочу выходить замуж, батюшка.
- Полно, Марья Фёдоровна. Нынешнею осенью тебе шестнадцать исполнится: самое время. Годы девичьи быстро летят. Мало ли подружек твоих в девках засиделись! Я хочу, дочушка, чтоб ты счастлива была.
- И я хочу быть счастливою, батюшка.
Взволнованный Марусин голос заставил Фёдора Матвеевича всмотреться в её глаза:
- Не другой ли у тебя на примете, Маруся?
- Да… Нет, батюшка, – поспешно и сбивчиво ответила Маруся.
И хотела бы – признаться отцу…
Да Василий велел, чтоб не узнал отец про их встречи.
Фёдор Матвеевич обнял дочку:
- Вот и славно. А мы с Григорием Петровичем вместе ездили на Луганский завод. Условились про свадьбу. Аграфена Антиповна надеется на тебя.
- Надеется… на меня?
- Тревожится она за Андрея: понятно, – мать. Шахта – дело непростое. Хочется ей, чтоб домой он вернулся, чтоб отцу помогал – в поставках угля. Вот и надеется, что после свадьбы жена молодая вернёт Андрея Григорьевича домой.
- А ежели ему нравится – в шахтёрах? Ежели нравится – уголь добывать? – возразила Маруся.
- У Григория Петровича – дело в руках. Кому ж, как не сыну, помогать.
Пока отец договаривался с управляющим – о том, сколько надо кирпича, шахтёры поднялись после ночной смены.
Маруся сама удивилась… и отчего-то обрадовалась, когда сразу узнала Андрея среди, казалось, одинаковых шахтёров – с одинаково почерневшими от угольной пыли лицами…
С девятнадцатого века в профессиональном языке шахтёров существует слово «забой». В обиходе шахтёры именуют забоем всю подземную часть угольной шахты: «И в забой отправился парень молодой»… В узкоспециальном смысле забой – это поверхность массива угольного пласта, которая перемещается в процессе горных работ по выемке угля.
Продолжение следует…
Начало Часть 2 Часть 3 Часть 4 Часть 5
Часть 6 Часть 8 Часть 9 Часть 10 Часть 11
Навигация по каналу «Полевые цветы»