Когда делал гроб отцу, вся деревня наблюдала, так в деревне принято. Целый день доски выстругивал, подгонял, чтобы тяте родненькому удобно было лежать среди земляков ушедших. Погост – это ведь память, тут даже у самого злого человека что-то дрогнет внутри.
День быстро закончился, стемнело, а гроб не доделан, так Ивану казалось. И он протянул провод, сделал освещение возле дома. Обтянули гроб красной материей. Бабки заспорили, и самая злая, Александра, выговаривала:
– В красную материю гроб обернули. А Кондрат-то Богородице молился. Надо бы в синий цвет обернуть. Богородица синий цвет любила. Да вот где его взять?
Иван посмотрел на Александру, ответил:
– Молился отец Богородице, верно. Только красный цвет – это пасхальный цвет, так что отец не обидится. Да с красным флагом фашиста бил. Можно было, конечно, в гроб с батей эти его три медали положить. Только я не буду так делать, как другие. Я их как память об отце хочу оставить, есть в этих наградах такое, что когда смотришь на них, то дума одна – надо сохранить.
Александра вставила своё слово, а если бы не вставила, то это была бы не Александра, а другой какой-то человек:
– А я Грише свому в гроб положила медали.
Иван отвечал:
– Это ваше дело. Это ваши родные. А это мой родной человек. Вас, бабушка Александра, на деревне злой считают, и в лицо сколько раз об этом сами слышали. Только я вас злой не считаю, мне кажется, что в душе вы добрый человек, а на людях почему-то ершитесь. Для меня вы – добрый человек. Про материю сказали, а это уже неравнодушие.
Вы читаете продолжение. Начало рассказа здесь
Иван замолчал. Потом добавил:
– Александра! Я просто так думаю, не обижайся.
Бабушка Александра Еремеева от слов Ивана открыла свой беззубый рот:
– Ты, Ваня, блаженный какой-то. Злая я, злая, сама знаю.
И те же самые Фёкла и даже Верка плакали, утирая слёзы фартуками, и материя на этих давно изношенных фартуках была мокрой. И было очень зримо, что душа у человека имеется. И казалось в то мгновение Ивану, что каждая слезинка этих русских женщин была подсчитана там, наверху кем-то, может, и Боженькой. Вот Верка несёт по деревне про каждого напраслину, а гляди-ко, стоит и плачет! Вот и пойми человека.
Быстро несутся по небу облака, жизнь пролетает, страшно порою от эдаких мыслей, ух, страшно, но надо жить, и лучше больше работать. Когда с ног валишься, то сразу – спать, так легче беду перемогать, на мать-то смотреть страшно. «Я её гостинцем городским угощал, откусит маленько совсем, улыбнётся, вроде успокаивает меня, и сидит на лавке, похудела, щёки впали».
Иван заставлял маму есть суп, сам же его и варил, у матери не было сил. Понимал сын материнское горе. Хоть и поела мамочка любезная супчика маленькую тарелочку, но это очень даже хорошо. Мама настаивала только на маленькой тарелочке, и сын не был против, лишь бы хоть маненько поела маманя. А та пощиплет маленько пальчиками хлебный мякиш, и в рот маленькими кусочками, вот и гоже от эдакой картины Ивану на сердце.
Сядет мама на лавку, глядит, как сын работает. Всё умеет её сын! Слава Богу, тятя всему, что знал, успел обучить. Иван же, глядя на осунувшуюся мать, тайком стирал слёзы с глаз. Мгновение назад радовался, что хлебный мякиш ест, и вот – снова накатило!
Мама видела это, разве утаишь чего от матери? Говорила:
– Как мне не печалиться, сынок? Не каменная я, понять должен. Ведь не каждому счастье такое, как мне, выпало. Такое понимать надо.
***
Только два месяца прошло, как отнесли Кондрата на погост, мама повалилась и остыла. И снова стругает единственный сын Иван досочки. Это на мамин гроб досочки… И снова вся деревня помогла похоронить мамочку – так принято.
Сидя за поминальным столом, Иван думал: на столе и сало, и картошка, капуста, грибы, рыба, курицу пожарили, самогонка, а тятя с мамой всё про голод говорили. Почему так всё несправедливо в жизни? Ешь вон ныне, хоть заешься, а они, мои самые родные люди, в земле улеглись. И не встанут, потому как никто оттуда не вставал.
Последние годы, поели, конечно, родители, лучше народ стал жить, а здоровье уже истрачено. Тут любую еду подавай, но если заряд жизни к концу подходит, хоть чем корми. Дур//аку понятно, что если бы не война, то пожили бы подольше. Отец за Будапешт медаль имел, выжил на страшной войне. Мама его дождалась, выжила в голодную пору…
Старики да мужики, выпив самогонки, захмелели. Женщины уговаривали их закусить – кто закусывал, а кто нет, у каждого свой характер. Посидели, помянули человека, и вот уж женщины убирают со стола.
Иван сидит на крыльце. «Как дальше без родителей буду жить? Ой, как привык с ними жить! Это ж сказка жизни – с родителями жить. Мама всё боялась утром будить, я уж не сплю, а она ходит. А я чую, что будить боится, пока отец не придёт со двора да скажет, мол, буди парня, чего ты его всё балуешь. А мать оправдываться кинется, де, нет, не балую, рано ещё, вот и не будила. Да как же рано, говорил тятя… А потом вдруг улыбнётся и скажет: «Маша! Маша! Скрытница ты наша!..» Нет теперь родителей! Только в душе остались. Но надо как-то выживать. Чай, не война, работа есть, еда есть, одежда есть, дрова, чтобы дом топить, есть, чего ещё надо человеку?! Другая сейчас жизнь, не такая, как у родителей. Им досталось, у нас намного легче».
До сорока дней каждый день ходил на могилку Иван. Раскидает хлеб на могилку, подумает о жизни, уходит, а птички клюют этот хлебушек. Потом стал приходить на могилки редко – как все. Так люди живут, а живут они извечными заботами, особенно в деревне…
***
Жила на деревне Нина, собою не так сказать, чтобы красивою была. Но Ивану нравилась. Конопушки её, глаза, щёчки, всё понравилось, да просто пришлось по душе.
Красивые девки работали телятницами, и, глядя, как Иван выгребает навоз, смеялись над ним. Никто не хотел с таким дружить. Бывало, Анисья Платонова, румяная, красивая, кровь с молоком девка скажет:
– Ванька! А как же будешь жить? Ни с кем не дружишь. Хозяйство в простое стоит.
Хохочут девки, чего не посмеяться! На то молодость и дадена человеку, и не задумывается, пока молод человек, что будет с ним дальше. Считали Ивана ненормальным: как же, всех деревенских в армию забрали, а Ивана – забраковали. И кто будет разбираться из земляков, что с сердцем у Ивана что-то не так, что мурыжили его долго врачи. В армию если не взяли, считали позором. Жестоки порою бывают родимые землячки.
Нина работала на тракторе, сильная девка. Ребята удивлялись её смелости. К такой просто так не подступишься, возьмёт большой гаечный ключ и по башке огреет. А тут новость: Ивана в женихи выбрала! Ну, получается сама д//ура полная.
И до дому он её провожал, и целовались. Не брезговала, как другие девки, Нина Иваном. Даже говорила, что любит. Иван не мог досыта налюбоваться на Нину, ну надо же, такая смелая девушка! «Я и не надеялся, что так сложится, – часто думал Слепцов о Нине. – Вот кто придумал эту любовь? Кто? Робот не мог такое придумать, тут живая материя нужна, душа. Люди Богу молятся веками, и написано, что Бог есть любовь. Ну раз в таком разе спасибо тебе, Бог, за любовь.
Может, на то и дал Бог людям любовь, чтобы они не пропали. Философы, поди, тоже любили. А Нина… Она – ух и смелая! Когда ребята с девчатами смеются надо мною, заступается, да так скажет, что и охота отпадает махом изгаляться. И найдётся хоть один, который прошипит, мол, защитницу нашёл. Не понять им, что не я нашёл, она нашла. Что-то увидела во мне, разглядела душу мою. Я и целовать-то боялся её, и она это поняла, сама поцеловала, сама. Ох, ёлки зелёны, как приятно. Опять же, мысли про любовь целой ватагой в голову лезут. Лезьте, лезьте. На то она и молодость. А вот, интересно, в старости есть любовь? Хотя слыхал, как дед Михей про бабку свою говорил, что любит до смерти. Выпивши был, значит, правду говорит. Ух, Нина. Ну девка…»
Но уехала Нина в город, и пропала, долго не было. Вернулась через десять лет с тремя детьми. Жила с мужем только три года, каждый год по дитю прибывало. Пил, а потом на Севера подался, другую там нашёл. Потыркалась, Нина, помыкалась с тремя детьми в городе, вспомнила деревню, и потянуло в родной дом. Родители приняли – родной человек.
Продолжение здесь Начало здесь
Project: Moloko Author: Казаков Анатолий
Другие истории этого автора этого автора здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь
Книга Анатолия Казакова здесь