– Тятенька! А в чём смысл жизни?
Еремей Иванович Слепцов колол чурки во дворе. Из берёзы, сосны дрова хороши, но вот из лиственницы лучше, жаркие они, да вот мало лиственницы стало, очень мало. Вопрос младшенького сына Васьки его отвлёк. Он уже досыта намахался колуном за эти полдня. Улыбнулся отец, не спеша ответствовал:
– А ты вот помахал бы как я колуном, дровишки поколол, сразу бы вопрос этот отпал. Да слаб ты ещё, тростинка пока. У меня вон уж спина отказыват, и ни о каком смысле жизни я не думаю.
Васька тут же прощебетал:
– Да это учитель в школе спросил нас, и сказал, что на следующем уроке спросит, потому как он говорит, вопрос этот сложный.
Еремей Иванович бросил колун на землю, сел на чурку, закурил махорку, прокашлялся:
– Крепка, язви её. Учитель Степан Тимофеич Кудеяров, вам, действительно сложный вопрос задал. Ну, родители, семья, дети, это каждый дурак так скажет. Жил у нас на деревне Ванька-однолюб. Не срослось у него с любовью-то. Подсмеивались люди над ним. Вот и кажись смысл жизни утерян. Ан, нет, не таков был Иван. Ты скажи учителю так, что, мол, смысл жизни, чтобы помогать людям. А если он тебе скажет, что этого мало, то скажи, что жил такой человек Иван Кондратьевич Слепцов, и больше ничего не говори, Степан Тимофеич, он всё поймёт.
Васька, шмыгнув носом, убежал куда-то. А Еремей Иванович, сидя на чурке, чуял свой пот от мокрой рубахи:
– Надо ба, баню истопить.
Но подниматься с чурки не хотелось, словно неведомая сила сковала всё крестьянское тело мужика. Еремей Иванович вспомнил отца…
***
Бывало, одно ведро отцепится, другое по неосторожности упадёт, третье, и нельзя зачерпнуть водицы из колодца. У каждого скотины полон двор, ну разве только у одиноких ставших немощными стариков мало. Скопится народ у колодца, разговоры громкие враз станут. Как быть? Мужики, как правило, все с утра на работе, не бабам да бабкам же в глубокий колодец лезть. И Селезнёва Верка, местная сплетница уж понесла:
– Ну чаво делать-то? Бабы! Лезть в эдаку темень страшно, холодно там поди. Как в аду.
Глубоко вздыхает деревенский люд. Подхватывает эстафету Фёкла Степановна:
– А ты была там в аду, нет, чего тогда напраслину гнать. Мальцов не отправишь туда лезть, испужаются, даже кто и постарше.
Мальчишки и правда решили попробовать, Ванька Носов уж хорохорился, но бабы тут же их отогнали от колодца, вдруг и впрямь ду\раки удумают.
Ефросинья Антоновна Кожемякина тоже слово вставила:
– Оказия. Оказия. Оказия.
Верка Селезнёва, встрепенулась:
– Вот заладила оказия, без тебя знаем, что оказия. Чего делать будем бабы?
И все враз замолчали. Далеко ещё от колодца шёл в их сторону мужик, зоркие бабы тут же и разглядели его. Шёл в их сторону Иван Кондратьевич Слепцов. Однолюб – злились некоторые женские особы. Но таковых было немного. У всех стоящих возле колодца замерло дыхание, и как не замереть ему, этому самому дыханию. Знали они этого мужика…
Иван подошёл к колодцу, ничего не говоря, стал скидывать с себя всю одёжу, только длинные трусы по колено и оставил на себе. Женский пол словно опомнился, стали причитать:
– Ваня, выручай. Ваня – выручит. А кто ещё полезет? В эдаку темень ледяную. Чёрт испужается.
Иван исчез в колодце, все враз кинулись к колодцу, а из колодца услыхали бабы трубный голос Ивана:
– Ну чего вы весь свет закрыли, отступитесь.
Бабы отступили. Иван через какое-то время прокричал:
– Тащите.
Крутить барабан с цепью кинулось стразу несколько баб, крутили с азартом, сильные были бабы, да что бабы, старухи хоть и послабже, но сила в них была ещё немалая. Так и повытащили все отцепленные вёдра. Знали цену деревенские жители ведру с водой.
Вскоре вылез сам Иван. И тут случилось неожиданное, старухи опередили тех, кто помоложе, враз кинулись к Ивану, и давай его обнимать:
Зоя Пушкова громче всех баяла:
– Ну, выручил. Спас деревню. Ясный сокол ты наш. Финист, сердешнай.
Только одна бабка Александра не благодарила Ивана, стояла, молчала, и вдруг сказала:
– Зевают тут. Раззевались. Подумаешь, герой нашёлся.
С Александрой никто не связывался, боялись, колдуньей её считали, а Иван вдруг сказал:
– Ты вот, бабушка, слово сказала «зевают», ныне так говорят о людях, которые спать хотят, а раньше в нашей деревне это слово обозначало, что люди говорят меж собою. Ну ведь на самом деле, когда человек зевает, он рот открывает, а стало быть, разговаривает, чудно в старину всё было. А ведь твои словеса и не понял никто, Александра. Ну ладно, не злись. Ты права, какой я герой.
Старуха Александра топнула ногой:
– Вот шельма, речь каку выводит.
Иван достал из кармана брюк железное приспособление, похожее на восьмёрку, приделал его к цепи, показал как работает. Стоят, дивятся бабы, и Верка Селезнёва первой выкрикивает:
– Это чё, Вань, больше не будут отцепляться вёдра из-за этой штуковины?
Иван степенно отвечал:
– На край иногда старухи пустые вёдра ставят, ну по неосторожности улететь всегда ведро может, достанем, только с этим устройством лучше будет, никуда ведро не денется, ну если только ручка сломается, но это же редко бывает, справимся, поди.
Расходился народ с полными вёдрами, все довольны, старухи баяли, де, головастый Ваня, мастеровой человек, но, известное дело, что не у всех было таковое мнение. Несут старухи да бабы на коромыслах вёдра с колодезной водою, за ними малые детки бегут, которые уж и дверь дома откроют, пропустят маманю свою с водичкой, рада любая мать эдакому, помощники растут, как не радоваться.
Иван был пастухом. В зимнее время помогал телятницам таскать сено в коровник. Всякая самая грязная работа была его. Верка Селезнёва несла по деревне такую речь:
– Ну вот други парни на шоферов учатся, на трактористов. А этот ду\рак какой-то. Навоз выгребат колхозный.
Фёкла Степановна, бывало, урезонивала Верку:
– Ду\ра ты Вера. Ну вот ей-Богу, д\ура. Ну не будь у нас Ивана, сама бы всё выгребала, и таскала. Он всем помогает, и не дур\ак он вовсе, характер у него такой. Ты хоть понимаешь, что люди все с разными характерами рождаются? А?
Верка моргала своими большущими глазами:
– Какой там характер, навоз выгребать характер.
Фёкла не уступала:
– А скольким старухам немощным Иван дров наколол. Скольким изгородь поправил. Глаза у тебя, Верка, большие, красива ты лицом, но ду\ра, правда д//ура, прими как данность.
Верка не унималась, не таковая была:
– А чё тогда ни одной бабе он не нужен? А? Не знашь, чё сказать. Заткнула я тебя Феклуша, заткнула.
Фёкла вмиг стала грустной:
– Ох, и злыдня же ты Верка. Иван отца-фронтовика похоронил, сам гроб стругал, маму похоронил, один он у них, сердешных, и уродился, и ведь что удивительно, ни у кого помощи не просил, всё своими силами старался. Ну, понятно, все помогали, ну а так всё сам старался.
Фёкле Степановне уже не хотелось разговаривать с Веркой, да и та к её немалому удивлению притихла, порывалась, что-то сказать, но вот, притихла. Фёкла вспомнила и прослезилась, так живо всё стояло в памяти, и от этого было не спрятаться, всё жило внутри, порой казалось Фёкле, ну вас к лешаку, отстаньте, мысли грустные, а они всё нападали. Спасалась работой, впрочем как и все…
***
Жили родители Ивана Слепцова лет уж двадцать вместе, с войны Великой Отечественной, живым вернулся Кондрат Федосеевич Слепцов, наград у него немного было, три медальки и всё. Была у них в деревне такая Марфа Скуденёва, сказала раз Кондрату:
– Чё мало наград у тебя?
Другой бы, может, обиделся, да мог бы и отматерить, а Кондрат тихо ответил:
– Ранен был часто. Только выйду на передовую и снова – ранение, не везло с этим делом. А награды мимо меня шли.
Просветлил Марфу фронтовик Матвей Елизаров, сказав той:
– Вот вы, бабы, обижаетесь, когда вам говорят, что вы ду//ры, ну оно понятно, любой бы человек обиделся. А ты посмотрела бы, какие медали у Кондрата. Две «За отвагу», это уже великие награды, а третья как в той знаменитой песне – медаль за город Будапешт. Ну хотя бы чудишный умишко надобно иметь в мозгу или как?
Марфа тогда опомнилась, прощение попросила у Кондрата, а он, на её немалое удивление, обнял землячку и сказал:
– Ты чего, Марфа? Живой я остался, вот где чудо, там ад кромешный был. А ты сказала – я забыл. Мы русские, чай, люди.
Марфа навзрыд заплакала. Даже на телогрейке были видны её слёзы. Вот какой был отец у Ивана! Жили они с Машей в стареньком родительском дому и не ведали, что дитё будет. Ну новость тогда облетела всю деревню, и ведь все дивились, светопреставление, двадцать лет не было, и вдруг – родился. Даже медики удивлялись. А лицом – вылитый Кондрат.
Вёз мужик, прошедший самое страшное за всю историю человечества горнило войны, жену, дорогую Машеньку, с сынишкой домой на телеге и радовался. Маша его ненаглядная смотрела на мужа, плакала от счастья:
– Ничего, Кондратушка! Держись. Не волнуйся, нельзя тебе. Ты норму перевыполнил волноваться. Мне без тебя не вырастить дитя, сама слабая, а две былинки, глядишь, выдюжим потихоньку. Прижмёмся друг к дружке, и жизненный ветер не сломит нас. Сломит, знамо дело, потом, а пока – потерпи ветерок, не ломай нас. Мы вон мальчонку на божий свет родили. Ни один человек на земле не думал, что родим. Ты, ветер жизни, силу имеешь великую, только не дай загинуть нам, помоги выдюжить. Экую войну пережить. Мы даже не кочки с Кондратом, две былинки всего. Вот и помоги нам. Понятное дело, помочь всегда и тяжело и просто, да и ты, ветер, в чьём-то подчинении находишься, но, если это возможно, помоги, утихни хотя бы, озябли мы. Полушубки все латаны-перелатаны, весна холодна, ух. А дуть перестанешь, и тепле нам станет, мальчонку не застудим.
И ветер стих, даже совсем прекратился. Ну вот и гоже, подумала Мария. Ой! Это он утих, потому что я матери Божией имя ношу. Так не виновата я. Знамо дело, родители так назвали. А чего гадать? Думай, не думай. Везём сынишку, везём, слава Богу.
Глядел Кондрат на жену, любовался.
Как же? Телега скрипит, колёса о кочки бьются, а сынок молчит, не плачет:
– Глянь, Маш, жив ли? Ты чего там колдуешь, ветер даже стих.
И глянет жена любезная, и улыбнётся мужу:
– Живой. Посапыват носиком. Ух, милые ноздрёнки. А ветерок, это я так попросила. Озябли же, а нам простывать нельзя теперь, никак нельзя.
Глянет снова жена на мужа. Да вспомнит, как с войны дождалась. Тыщи раз думала: не дождусь. Всё для фронта, вся страна так.
Маша, когда собиралась помирать от голодной жизни, думала: вот Кондрат вернётся, а меня нет на белом свете, плакать будет. Не хочу, чтобы Кондратушка плакал. Поднималась простывшая Маша с постели, запаривала в печи сушёные ветки малины. Пила через силу. После запихивала в себя грибную похлёбку – есть от болезни совсем не хотелось. Хлебала, восстанавливалась, и снова колхозна работа, надсада, труды да труды.
Полдеревни похоронок, мысли одни в такие моменты жизни, и от мыслей этих невыносимо страшно, хоть вой, едрёна корень. А что толку выть? Вопреки всему надо вгрызаться в жизнь. А каково тем, у кого дети? Я одна, мне все завидуют. Ду/ры. Д/уры. Дур//ы.
Не раз так думала Мария, и держалась как-то на этом белом свете. И почему этот свет белым называется? Он и чёрным бывает. Как же часто он бывает чёрным, этот самый свет. Держись, Кондратушка, кричала во сне Мария. Держись. Я вот держусь, жду тебя, родненький. Будил Машу кот Васька, вечно жрать хочет, грибы не ест, чем кормить, неведомо, точнее, ведомо, если бы еда была…
Так и плелась телега с сынишкой, Марьей и Кондратом до деревеньки любезной. Но ветра не было, хорошо Мария попросила ветер, хорошо. Не покидай, Божья Матерь нас, помогай, раз тебе дадено таковое, думали оба супруга враз. Родные люди, вот и думы одинаковые…
Кондрат, как и Маша его, тоже не раз на войне с жизнью прощался. Ну так то на войне. А послушал Машу свою, как она выживала, так ей – больше досталось. На войне солдат кормят кашей, супом, тушёнкой. И чай с сахаром, и спирт. А моя Маша чего такого видывала? Ох, и тощая была, когда вернулся домой. Достаю тушёнку, три банки было, сало солёное достал, спирта бутылку, ещё консерву, она глядит, плачет. Открыл банку тушёнки, дал, не ест. Ешь, говорю. Ешь. Пол-ложки положила в рот, жуёт вроде потихоньку. Я слежу, не утаишь от солдата ничего. Остановилась. Ешь, говорю, а оказалось – кричу. И милая Машенька говорит:
– Ты пошто кричишь?
А я то и не чую, что ору как оглашенный. Съела две ложки тушёнки, говорит –наелась. Долго мяса не ела, боится, примет ли нутро, а вдруг вырвет, жалко такое богатство тратить зазря.
Проходит полдня. Снова Кондрат заставляет есть жену. И так долго, долго откармливал, разными путями дело шло, и рыбку, знамо дело, ловил, но следил постоянно, чтобы ела. И выходил жену, слава Божьей Матери, все мои родные ей молились. И я молился. И теперь, мать честная, сынишку везём в деревню. Ну вот как тут не дивиться. Ну, скажите, люди добрые, как…
Привезли Ванечку своего. Конечно, глаз с него не сводили. Никто не осудил, де, балуете, да и не баловали Кондрат с Марией, Ваню, просто так всем казалось, что балуют. Он – свет в окошке, сынок-то. Месяц ясный посреди ночи. Солнышко после ненастья. Роса поутру, после вчерашнего зноя.
И рос Ваня, и старели родители. Так уж есть в жизни, чай, немолодыми родили мальчонку, и от извечной деревенской надсадушки раньше времени старели. Ни на кого не обижались, потому как все так жили.
Ты только расти, сынок наш долгожданный, расти. Мария, бывало, скажет Кондрату:
– Если я первой помру, сильно не печалься, Ваню расти, не один останешься, это понимать надобно. На могилку ходите, это тоже будет к добру сынишку приучать, жизнь постигать станет лучше.
Кондрат расстроенным голосом ответит:
– Ну, а если я раньше тебя… Нет, не хочу об этом, надо ценить жизнь. Вон, сынок как бегает у нас по чисту полю! Давай, Маша, не будем о смерти говорить, придёт, куда денешься, а пока живы, радоваться надо.
Ваня родителей любил так, что Кондрат с Марьей не раз дивились эдакому. Поедут на сенокос. Сынок, пока они косят, уж и рыбки им несёт. Другие мальчишки дуются. У Ваньки клюёт, у них нет, колдун, наверно. А ухой потом и соседей по покосу угостят. Вот и нет обиды никакой у мальчишек после ушицы земной.
Кондрат был пастухом, и Иван с ним хаживал, каждая травинка по сердцу была – для человека всё создано. Хорошо было с батей ему. Голода уже не было. Пожалел, видать, ветер жизни Россию. Не зря просила Мария.
Похлёбку варили. А когда с собой сало с молоком и хлебом, луковицей, и вовсе гоже. Не надо тратить время на костёр, а можно, покуда батя пасёт коров, рыбу поудить, ягод пособирать.
Ни одной ссоры не было за всю жизнь у Кондрата и Марии, и Иван, глядючи на родителей, тоже не хотел ни с кем ругаться, но мальчишки, бывало, и обижали его. Один Сашка чего стоил! Всё приставал, а однажды и ударил по лицу. Ваня молча поборол Сашку и так прижал к земле, что все стоящие поблизости мальчишки вдруг поняли: к Ваньке лучше не приставать! Вроде такой же, как и все, а вот силу, оказывается, имеет…
Продолжение здесь
Project: Moloko Author: Казаков Анатолий
Другие истории этого автора этого автора здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь
Книга Анатолия Казакова здесь