Глава 6
Начало здесь:
В 1559 году готовились двойные свадьбы. Моя дочь Елизавета выходила замуж за испанского короля Филиппа II, а сестра Генриха, Маргарита, сочеталась браком с герцогом Савойским. Это должно было скрепить мир между Францией и Испанией, мир, которого я добивалась долгие годы.
Париж украсили цветами и знамёнами. Со всех концов Европы съезжались гости. Я была в центре всего этого — принимала послов, вела переговоры, следила за каждым движением. Диана тоже была здесь, но она уже не имела той власти, что раньше. Генрих старел, его страсть к ней угасала. Она держалась за него, но чувствовала, что почва уходит из-под ног.
Я смотрела на неё и думала: Ты была моей соперницей двадцать лет. Ты отняла у меня мужа, но я отняла у тебя будущее. Мои дети — наследники Франции. Твои дочери — ничто.
Но в моём торжестве не было радости. Только холодная, спокойная уверенность.
И предчувствие беды.
*******
За несколько дней до свадьбы ко мне пришёл Нострадамус. Он был стар, болен, но глаза его всё так же пронзительно смотрели сквозь время.
— Мадам, — сказал он, — я должен вас предупредить. Звёзды показывают, что королю угрожает опасность.
— Какая опасность? — спросила я.
— Турнир. Он не должен участвовать в турнире.
Я помнила его пророчества. Я помнила, как он предсказал, что я буду матерью королей. Я помнила, как он сказал, что Франциск проживёт недолго. Я верила ему.
— Я скажу ему, — ответила я. — Я сделаю всё, чтобы он не вышел на ристалище.
Нострадамус покачал головой.
— Он не послушает. Он — король. Короли не слушают никого, кроме своей гордости.
Я всё равно попыталась. Я умоляла Генриха. Я говорила ему о предчувствиях, о пророчествах, о своём страхе. Он смеялся.
— Ты стала суеверной, моя милая. — сказал он, целуя меня. — Неужели ты веришь этим астрологам?
— Я верю своему сердцу. Оно говорит мне, что ты не должен этого делать.
— Я — король Франции, — ответил он. — Короли не прячутся от турниров.
Он надел доспехи. На нём были цвета Дианы — чёрный и белый. Она стояла в ложе и улыбалась, и я смотрела на неё, чувствуя, как ненависть закипает во мне. Если бы не она, если бы не её цвета, если бы не её власть над ним, может быть, он бы послушал меня.
Но он не послушал.
******
30 июня 1559 года был последний день турнира. Генрих уже победил герцога Гиза, принца Конде и многих других. Он был в ударе, и толпа ликовала. Я сидела в королевской ложе рядом с Елизаветой, которая должна была на следующий день уехать в Испанию. Она была бледна и взволнованна.
— Матушка, — прошептала она, — Я боюсь.
— Не бойся, — ответила я, хотя сама дрожала.
Последним противником Генриха был капитан его шотландской гвардии, Габриэль де Монтгомери. Это был молодой воин, сильный и ловкий. Генрих уже победил его в первом заезде, и я надеялась, что на этом всё кончится. Но Генрих, ослеплённый азартом, пожелал сразиться снова.
— Ещё один заезд! — крикнул он, и толпа поддержала его.
Я встала. Я хотела крикнуть ему, чтобы остановился, но крик застрял в горле и голос сорвался.
Они разъехались в разные стороны арены, опустили копья и понеслись навстречу друг другу. Я видела, как копьё Монтгомери ударило в забрало шлема Генриха. Я видела, как шлем разлетелся на куски. Я видела, как осколок вонзился в глаз короля.
Крик, который вырвался из моей груди, был нечеловеческим. Я бежала по трибунам, расталкивая придворных, споткнулась, упала, вскочила и бежала дальше. Когда я добежала до Генриха, он уже лежал на земле, и кровь заливала его лицо.
— Генрих! — закричала я, падая на колени рядом с ним. — Генрих, смотри на меня!
Он открыл единственный уцелевший глаз и посмотрел на меня. Губы его шевельнулись, но я не услышала слов.
— Позовите Диану, — прошептал кто-то из придворных.
Я подняла голову. В моих глазах не было слёз, только холод.
— Диана здесь не нужна, — приказала я. — Я — королева. Я буду рядом с ним.
******
Десять дней Генрих метался в горячке. Лекари делали всё, что могли, но осколок засел слишком глубоко. Я не отходила от его постели. Я держала его за руку, вытирала пот со лба, шептала слова, которые он не слышал. Диану я не пускала. Она приходила, умоляла, плакала, но я приказала страже не впускать её.
— Она убила его, — сказала я, глядя на дверь, за которой рыдала моя соперница. — Её цвета на его доспехах. Её гордыня. Если бы не она, он не вышел бы на турнир.
Это было несправедливо, я знала. Но мне нужно было на кого-то обрушить свою боль.
На одиннадцатый день, 10 июля 1559 года, Генрих открыл глаза. Он посмотрел на меня и улыбнулся. Улыбка была слабой, но в ней было что-то от того мальчика, который когда-то пришёл ко мне в спальню и сказал, что любит меня.
— Катерина... — прошептал он.
Я припала к его груди.
— Я здесь. Я всегда здесь.
— Прости меня, — сказал он. — За всё.
— Не нужно просить прощения. Ты нужен мне. Ты нужен Франции.
— Франция… — он закрыл глаза. — Франция в надёжных руках. Твоих руках.
Он умер в ту же ночь. Я держала его руку, пока она не стала холодной. Потом я поднесла её к губам, поцеловала и выпрямилась.
Вокруг меня стояли придворные, врачи, слуги. Все смотрели на меня. Все ждали, что я упаду в обморок, закричу, разрыдаюсь.
Я не сделала ничего из этого.
— Приготовьте всё к похоронам, — сказала я ровным голосом. — И позовите моего сына Франциска. Он теперь король.
Я вышла из комнаты, прошла по коридору, вошла в свои покои и только там, за закрытыми дверями, позволила себе упасть на колени. Я не плакала. Я не могла плакать. Внутри меня была только пустота и холод.
Я сняла с себя все украшения, все цвета, всё, что напоминало о жизни. Служанка подала мне чёрное платье, и я надела его. Чёрное. Цвет траура. В этот день я поклялась себе, что больше никогда не сниму его.
Тридцать лет я носила чёрное. Тридцать лет.
*******
На похоронах Генриха Диана стояла в отдалении. Она была в чёрном, как и я, но её чёрное было её маской. Я подошла к ней после церемонии.
— Вы должны вернуть драгоценности короны, — сказала я. — Они принадлежат моему сыну.
— Я верну, — ответила она.
— И замок Шенонсо.
Она посмотрела на меня долгим взглядом.
— Вы ждали этого момента, не так ли? Все эти годы вы ждали, когда сможете отнять у меня всё.
— Я ждала момента, когда смогу защитить своих детей, — ответила я. — Вы отняли у меня мужа. Моих детей вы не получите.
Она поклонилась и ушла. Я смотрела ей вслед и чувствовала, как что-то тяжёлое отпускает моё сердце. Диана де Пуатье, женщина, которая правила Францией двадцать лет, была побеждена.
Но победа моя была слишком горькой.
******
Франциск II стал королём. Ему было пятнадцать лет. Он был слаб здоровьем, часто болел, и я видела, как быстро угасает его жизнь. Он женился на Марии Стюарт, молодой шотландской королеве, и они были нежны друг с другом, но это не спасало его.
Я правила вместо него. Я принимала послов, вела переговоры, подписывала указы. Придворные, которые ещё вчера кланялись Диане, теперь кланялись мне. Я была королевой Франции — наконец-то не только по титулу, но и по праву.
Но корона, которую я так долго ждала, оказалась тяжелее, чем я думала.
5 декабря 1560 года Франциск умер. Ему было шестнадцать. Я сидела у его постели, держала его за руку, как когда-то держала руку его отца, и чувствовала, как жизнь уходит из него.
— Матушка, — прошептал он перед смертью, — я так хотел быть хорошим королём.
— Ты был хорошим сыном, — ответила я. — Это важнее.
Он улыбнулся и закрыл глаза.
Я вышла из его комнаты и пошла по коридору. Вокруг меня были стены Лувра, которые видели столько смертей, столько страданий, столько надежд. Моим вторым сыном был Карл. Ему было десять лет. Я стала регентшей Франции.
******
В 1566 году, через шесть лет после смерти Франциска, я узнала, что Диана де Пуатье умерла в своём замке Ане. Говорили, что она угасла от тоски по Генриху. Я не знала, правда это или нет. Но когда мне сообщили о её смерти, я почувствовала не облегчение, а странную пустоту.
Она была моей соперницей двадцать пять лет. Она была моим врагом, моим союзником, моим зеркалом. И вот её не стало.
Я поставила свечу в часовне. Не за неё — за себя. За ту женщину, которой я была, когда боролась с ней. За ту девочку, которая научилась выживать в осаждённой Флоренции.
— Прощай, Диана, — прошептала я. — Ты была достойным противником.
Свеча горела ровно, не коптя. И я знала, что теперь настало моё время.
******
Годы правления Карла были годами крови. Франция раздиралась религиозными войнами — католики против гугенотов, Гизы против Бурбонов, все против всех. Я пыталась мирить их, вела переговоры, подписывала эдикты, давала свободу вероисповедания, но ничего не помогало. Ненависть была слишком сильной.
Карл рос неуравновешенным. Он был нервным, жестоким, вспыльчивым. Иногда по ночам я слышала, как он мечется по своим покоям, и сердце моё сжималось. Я знала, что это я передала ему свою тревогу, свои страхи, своё бессонное детство.
— Матушка, — сказал он мне однажды, — Я боюсь, что не смогу править.
— Ты сможешь, — ответила я. — Я помогу тебе.
— А если я умру?
— Ты не умрёшь.
— Все мы умираем, — он посмотрел на меня глазами, которые видели слишком много для десятилетнего мальчика. — Папа умер. Франциск умер. Я тоже умру.
Я обняла его и не ответила. Я не могла сказать ему, что я видела в картах Нострадамуса, когда тот приходил ко мне в последний раз, уже совсем старый и больной.
— Вы переживёте всех своих сыновей, мадам, — сказал он тогда, и в его глазах была такая печаль, что я не могла вынести её. — Только один останется. И он будет править после вас.
— Кто? — спросила я.
— Тот, кого вы меньше всего ждёте.
Я не спросила больше. Я не хотела знать.
******
24 августа 1572 года я совершила то, что до сих пор носит моё имя как проклятие. Варфоломеевская ночь.
Я не буду оправдываться. Я не буду говорить, что боялась за жизнь своего сына, что гугеноты готовили заговор, что адмирал Колиньи, глава протестантов, хотел захватить власть. Всё это правда. Но правда и то, что я приказала уб ивать.
В ту ночь Париж стал красным. Колокола Сен-Жермен-л’Оксеруа прозвонили сигнал, и началась резня. Гугенотов уб ивали в их домах, на улицах, в церквях, куда они бежали в поисках спасения. Кровь текла по мостовым, тела сбрасывали в Сену, и вода стала красной.
Я сидела в Лувре и слушала звон колоколов. Карл метался по комнате, кричал, что не хотел этого, что его вынудили. Он был слаб, мой сын. Он был слишком слаб для этой короны.
— Успокойся, — сказала я ему. — Ты король. Короли не плачут.
— Они уб или тысячу человек!
— Они уб или тех, кто хотел уб ить тебя.
Он посмотрел на меня глазами, полными ужаса.
— Ты чудовище, матушка.
— Я мать, которая защищает своего сына, — как можно спокойнее ответила я.
Я не спала в ту ночь. Я сидела у окна и смотрела, как горит Париж. В моих руках были чётки, но я не молилась. Я думала о Генрихе, о Диане, о Нострадамусе, о Флоренции, о монастыре, где меня прятали от солдат, о той девочке, которой я была когда-то.
Она умерла в ту ночь. Вместе с тысячами гугенотов. Вместе с моей душой.
*******
Карл умер через два года после Варфоломеевской ночи. Ему было двадцать три. Он умер в страшных муках, и я сидела у его постели, как сидела у постели его отца и старшего брата.
— Матушка, — сказал он перед смертью, — Я вижу их. Они пришли за мной.
— Кто, сын мой?
— Те, кого я уб ил. Они ждут меня.
— Это просто бред, — сказала я, но он покачал головой.
— Нет, — прошептал он. — Они здесь. И они не простят меня.
Он умер, глядя в пустоту. Я закрыла ему глаза и вышла из комнаты.
Моим третьим сыном был Анри. Он был королём Польши, но когда умер Карл, я вызвала его обратно. Он был умным, хитрым, жестоким — настоящий Медичи. Он не нуждался в моей опеке, и это было и облегчением, и болью.
— Матушка, — сказал он, когда я предложила ему свою помощь, — я благодарен вам за всё, что вы сделали. Но теперь я сам буду править.
Я кивнула. Я знала, что этот день настанет.
******
Я доживала свой век в Блуа, окружённая книгами и воспоминаниями. Мои дети разъехались кто куда. Елизавета умерла в Испании в 1568 году. Клод умерла в Лотарингии в 1575-м. Маргарита враждовала с мужем. Анри правил, но я чувствовала, что и его дни сочтены.
Я часто сидела у окна и смотрела на Луару. Вода текла, как течёт время, и я думала о том, что всё, что я делала, всё, чем я жертвовала, было ради них — ради моих детей. Ради Франции. Ради того, чтобы имя Медичи не исчезло.
Я вспоминала слова, которые сказала мне настоятельница в монастыре Мурате, когда я была маленькой девочкой, спрятанной от врагов: «Ты должна выжить, дитя. Ты — последняя».
Я выжила. Я выжила, чтобы стать королевой. Я выжила, чтобы править. Я выжила, чтобы потерять всех, кого любила.
И теперь, когда моя жизнь подходила к концу, я не знала, стоило ли оно того.
*****
5 января 1589 года я лежала в постели, окружённая своими врачами, и смотрела в окно, где падал снег. Маргарита, моя дочь, которая когда-то ненавидела меня, сидела рядом и держала меня за руку.
— Матушка, — прошептала она, — Вы хотите исповедаться?
— Не сейчас, — ответила я. — Сначала я хочу вспомнить.
Я закрыла глаза. Передо мной проходили картины моей жизни. Флоренция, осада, монастырь, где меня прятали от солдат. Рим, дядя, который сказал, что я стану королевой. Марсель, свадьба, Генрих, который даже не посмотрел на меня. Диана, её холодная улыбка, её власть. Мои дети, один за другим, умирающие на моих руках. Варфоломеевская ночь, красная Сена, звон колоколов.
— Я сделала всё, что могла, — прошептала я. — Я защитила их. Я защитила Францию.
— Вы были великой королевой, матушка, — сказала Маргарита.
— Я была итальянской сиротой, — ответила я. — Которая не захотела умирать.
Я улыбнулась. Потом закрыла глаза и сделала последний вздох.
******
Екатерину Медичи похоронили в Сен-Дени, рядом с Генрихом. Установили камень на могиле простой, без пышных надписей. Только имя: Catherine de Médicis, Reine de France.
Ни слова о том, что я была итальянкой. Ни слова о том, что она пережила. Ни слова о том, что она сделала.
Но те, кто знает историю, помнят. Помнят чёрную королеву, которая правила Францией тридцать лет. Помнят женщину, которая носила траур по мужу до конца своих дней. Помнят мать, которая пережила всех своих сыновей.
Помнят Медичи.
А Медичи не сдаются никогда. Даже в смерти.
Конец