С мужчинами ей не везло, да. И гулящей люди обзывали. Чего только не было. А вот с детьми — повезло. Смотри-ка, как повезло.
Она перевела взгляд на угол, где в красном углу все так же висела старая бабушкина икона. Та самая, на которую Клавдия Степановна всю жизнь молилась. Анна чуть заметно улыбнулась и перекрестилась.
Не успела Аня вырасти, как к ней приклеилась характеристика - гулящая. Может за характер её так охарактеризовали, может из-за внешности, а может из зависти. Сама-то Анна была девушкой лёгкой, весёлой, с постоянной улыбкой на лице. А глаза-то, глаза! Синие, бездонные, так и хотелось в них утонуть. В родной деревне парни проходу не давали, так и вились вокруг неё, как рой мотыльков возле яркой лампочки вечером, но все знали её отца, тот, в случае чего и шею свернуть мог, как гусенку несмышленому. Поэтому вокруг Анны крутились, вертелись, но лишнего себе не позволяли, боялись.
И Анна привыкла, что парни смотрят, любуются, но никто не трогает и вреда не причиняет. Поэтому она никого не боялась, только улыбалась широко и смотрела прямо, чуть насмешливо своими голубыми глазами.
Но потом Аня запросилась в город, учиться. Потому что в деревне всего два пути: ферма или поле. А Аня мечтала стать продавцом, стоять за прилавком в белом халатике и в накрахмаленном колпаке с вышивкой.
Люди зашептались, ну гулящая же, свободы захотела, поэтому в город и просится...
Мать поохала, паахала, отец долго брови хмурил, но делать нечего, отпустили дочку в город.
И тут с ней происходило то же самое, что и в родном селе: парни мигом слетелись, как пчелы на мёд. Только строгого отца рядом не было, а бояться парней Аня не привыкла.
Первый, Сергей, самый настойчивый, добился её расположения, когда ей было всего семнадцать. Училась она тогда в техникуме, как и мечтала, на продавца, на втором курсе, после восьмого класса. Жила в общежитии, а он приехал из соседнего городка на практику. Высокий, кудрявый, с гитарой. В парке под луной пел Цоя, и Аня растаяла, не могла от него отвести своих голубых глаз, только смотрела не моргая и в рот заглядывала, каждое слово ловила - влюбилась. А что поделаешь-дело молодое! Через три месяца практика кончилась, а вместе с ней и Сергей испарился. Оказалось, что дома его ждала невеста. Аня же осталась одна, но не совсем. У неё была новость, что скоро станет матерью.
Приехала домой, ни живая, ни мертвая от страха. Мать, Клавдия Степановна, узнав новость, долго молчала, потом только вздохнула:
— Ну что ж, дочка, оставайся дома. Не пропадать же одной в чужом городе.
Отец, Петр Ильич, встретил новость кряхтением и долгим сидением на лавочке у калитки. Люди, конечно, языками зацокали, мол, мы так и думали, что с неё взять, если гулящая девка, но в глаза ничего не говорили — Петра Ильича в поселке уважали и побаивались, почём зря не трогали.
Анна родила сына, назвала Петром, в честь деда. Пару месяцев отсидела в родительском доме и уехала обратно в город — доучиваться и работать. Сына оставила бабушке с дедом. А люди снова судачили, кукушкой обзывали. А Аня каждую пятницу срывалась с пар, брала выходные на работе, садилась в электричку и тряслась два часа, чтобы к вечеру быть дома, прижать к себе маленькое теплое тельце и вдыхать запах молочной каши. Потом закончила учёбу, на работу пошла в универмаг.
— Заберу я его, — объявила Анна родителям, когда Петеньке исполнилось три. — Мне садик предоставляют.
Отец только рукой махнул с досадой и ушел во двор — дрова колоть. Мать вздохнула тяжело и тихо сказала:
— С дитем-то тяжело одной. Может, не спешить? Да и привыкли мы к Петруше.
— Значит, буду одной, — отрезала Анна. — Не велика беда. Но ребёнок должен с матерью расти.
Через год в ее жизни появился Григорий. Пришёл в универмаг за новой рубашкой, увидел глаза Анны и пропал. Навсегда. Он был гораздо старше Ани, но был видный мужчина, статный и выглядел солидно. Работал на хлебозаводе мастером, разведенный, взрослая дочь в институте училась далеко, в столице. Ухаживал Григорий красиво: цветы, конфеты, в кино водил. Анна сразу предупредила: сын есть. Григорий только улыбнулся и на следующий день принес Пете в подарок дорогущую железную дорогу. А потом сделал предложение.
Аня не долго думала: жила она в общежитии, в малосемейке, а у Григория квартира была. Правда жил он с матерью. Ну и что. Аню это не смущало, так как Григорий ей тоже нравился.
Григорий привёл Анну с чемоданом в руках и с маленьким Петенькой за ручку. Свекровь, Таисия Матвеевна, женщина властная и шумная, косилась на невестку с ребенком, но молчала — сына побаивалась. Григорий Анну любил, Петю баловал, вечерами читал ему вслух, учил собирать конструктор.
Через два года родился второй сын, Степан. Григорий светился от счастья, носился с малышом, как с писаной торбой. Жили душа в душу. Клавдия Степановна с Петром Ильичом нарадоваться не могли: дочь пристроена, в квартире живёт, внуки при отце.
А потом Григорий не вернулся с работы. Сердце. Прямо на проходной упал — и все. Сорок три года всего.
Таисия Матвеевна, которая и к Степке-то ни разу не подошла, недели не прошло, как заявила:
— Квартира моя. Мне её за выслугу лет дали. А ты здесь никто и дети твои тоже. Собирайтесь и на выход.
Анна с двумя детьми, с коляской, с сумками вернулась к родителям. Общежитие она потеряла, работать и самой тянуть двоих детей у неё не хватило сил. Устроилась в местный магазин продавщицей. Днем за прилавком, вечером — к мальчишкам, уроки проверить, сказку рассказать, Степку укачать.
А что люди болтали, Аня не обращала внимание. На каждый роток, как говорится платок не накинешь.
Еще через год Петр Ильич простудился, слег и не встал больше. Помянули, поплакали, остались в доме Анна с матерью и двое пацанов. Клавдия Степановна, глядя на опустевший угол, где всегда сидел муж, тяжело вздохнула, помолилась на икону и принялась месить тесто на пирожки — внуков кормить. Петенька тогда уже во второй класс пошел, серьезный такой, хозяйственный. С утра дров натаскает, воды принесёт, мать на работу проводит и с работы встретит, поможет сумки тащить.
— Отдохни, мам, — говорил. — Я сам.
Клавдия Степановна смотрела на внука из окна, утирала слезы и все крестилась, шепча что-то беззвучное.
И тут появился в их жизни Егор. Местный мужик, плотник, руки золотые, но с похмелья бывал злой. Утешало, что пил не часто. Пришел забор поправить, да так и остался. Анна к нему привыкла, мальчишки привыкли. Клавдия Степановна сначала рада была — мужик в доме все же. А потом увидела, как Егор на Степку прикрикнул: «Не путайся под ногами, мелюзга!» — и легонько так по загривку шлепнул. Петя тогда из школы пришел, сжал кулаки, но смолчал.
Через год родился третий сын, Николай. Егор обрадовался, обмывал рождение неделю, а потом как-то быстро сник, и на долго запил. Работу забросил, целыми днями на диване валялся, телевизор смотрел. Анна сменами в магазине вкалывала, домой придет — а он с порога: «Ж рать давай».
— Хоть бы дров наколол, — устало просила Анна.
— Успеется, — отмахивался Егор и наливал себе еще.
Однажды он ее толкнул. Сильно, со всей дури, так, что она об косяк приложилась плечом. Петя это видел. Ему тогда уже тринадцать было.
Ночью, когда Егор вышел во двор покурить, Петя вышел следом. В руках у него был топор — тот самый, которым Егор забор чинил.
— Еще раз мать тронешь, — тихо сказал Петя, глядя ему в глаза, — Я тебя здесь же и закопаю. Никто и не хватится.
Егор усмехнулся, но усмешка вышла какая-то кривая. Наутро он собрал вещи и уехал в город. Больше его не видели. Поговаривали, что в городе женился.
А они все остались и жили, как умели и на пересуды внимания не обращали. Анна работала, мальчишки росли, помогали по хозяйству. Петя после школы уехал в город, поступил в училище, потом на завод устроился. Степан в девятом классе уже твердо знал, что будет военным. Колька в пятом учился, но больше всех по хозяйству управлялся — и воду принесет, и дров натаскает, и за огородом проследит.
Клавдия Степановна совсем старенькая стала, из дома редко выходила, все больше у окна сидела да на икону поглядывала, шептала тихонько молитвы, за всех родных у Бога милости просила.
А потом в поселок приехали строители — дорогу ремонтировали. И среди них был Ибрагим. Чернявый, веселый, с ослепительной улыбкой. В первый же день, как увидел Анну, так и застыл с лопатой в руках.
— Красивая, — сказал просто, без тени смущения.
Анна покраснела, как девчонка. А он каждый день, после работы, в магазин заходил: то хлеба купит, то соли, то просто так, поговорить. По-русски говорил с акцентом, но певуче, ласково. Песни свои напевал, на каком-то непонятном языке, а Анне казалось — это самая красивая мелодия на свете.
"Ну опять возле Аньки мужики крутятся. Всё никак не успокоится, уж давно не молодайка, а всё туда же..." — шептались женщины возле магазина. Но Анна по привычке не обращала внимания, поступала так, как считала нужным.
Осенью дорогу доделали, бригада уезжала. Ибрагим пришел прощаться.
— Поехали со мной, — сказал он, глядя в глаза. — Дома у меня жена, да. Но ты красивая. Я хочу, чтобы ты была моя, навсегда.
Анна покачала головой. Ибрагим вздохнул, поцеловал ей руку и уехал.
А через месяц Анна поняла, что снова беременна.
— Господи, — всплеснула руками Клавдия Степановна, когда дочь призналась. — И что ж теперь делать-то?
Но глядя на родившуюся внучку, смуглую, черноглазую, с маминой улыбкой, только молилась и прижимала малышку к груди.
Назвали девочку Галиной. За глаза, конечно, шептались: чернявая, мол, не наша. Но в глаза — боялись. Сыновья у Анны выросли серьезные, за мать с сестрой любому глотку перегрызут, все в деда пошли.
Галка росла шустрая, звонкая. Бегала по двору босиком, помогала братьям, косички торчат в разные стороны. Петя, когда приезжал на выходные, привозил ей книжки с картинками и учил читать. Степан мастерил кукольную мебель из дерева. Колька водил за руку в лес за грибами и рассказывал, какие птицы поют.
Анна работала, мальчишки учились, Клавдия Степановна смотрела за Галкой. А когда девочка подросла, стала она сама за бабушкой смотреть: чай принесет, плед поправит, сядет рядышком и гладит по морщинистой руке.
— Баб, а расскажи, какая мама маленькая была?
— Ох, Галочка, — улыбалась Клавдия Степановна, — шустрая была, прямо как ты и чего только не было...
******
— Мам, ну сколько можно собираться? Все уже за столом!
Галя заглянула в комнату и ахнула. Мать стояла перед старым трюмо, в нарядном платье, с брошкой на груди — той самой, еще от бабушки Клавдии доставшейся.
— Иду, иду, — Анна Петровна поправила брошку, оглядела себя в зеркале и улыбнулась.
Семьдесят лет. Семьдесят — а глаза такие же голубые, молодые, светятся.
В большой комнате шумно, тесно от людей. Петя с женой и двумя сыновьями, оба уже студенты. Степан приехал из части, при погонах, при орденах, с собой жену привез — скромную, тихую, медсестру из госпиталя. Колька тут же, в поселке остался, дом отстроил, фермерством занялся, у него уже трое — двойняшки и младшенький.
Галя в город уехала, выучилась, теперь в университете преподает, замуж не торопится, но сегодня приехала с молодым человеком — серьезным таким, очкастым, на нее смотрит, не надышится.
Анна Петровна вышла к столу, и все встали. Петя шагнул вперед, обнял крепко, поцеловал в макушку.
— С юбилеем, мама.
— Спасибо, сынок, — шепнула Анна Петровна и вдруг почувствовала, как защипало в глазах.
За столом шумно, говорят все разом, смеются, дети бегают между ног, кто-то просит добавки, кто-то капризничает. Анна смотрит на них и думает: как же хорошо-то, Господи.
С мужчинами ей не везло, да. И гулящей люди обзывали. Чего только не было. А вот с детьми — повезло. Смотри-ка, как повезло.
Она перевела взгляд на угол, где в красном углу все так же висела старая бабушкина икона. Та самая, на которую Клавдия Степановна всю жизнь молилась. Анна чуть заметно улыбнулась и перекрестилась.
Внук подбежал, самый младший, Колин, уткнулся носом в колени.
— Ба, а почему у тебя глаза мокрые?
— От радости, милый, — Анна погладила его по голове. — От радости.