Дмитрий возвращался с работы и ещё на площадке почувствовал что-то неладное. Из квартиры доносились голоса — Лены и её матери. Но говорили они не на повышенных тонах, а приглушённо, словно что-то замышляли. Когда он вошёл, разговор резко оборвался.
— Пришёл? — сказала Лена. Она стояла посреди комнаты, сложив руки на груди. Галина Петровна восседала на стуле, как судья.
— Здравствуйте, — Дима повесил куртку. — Что-то случилось?
— Садись, — Лена кивнула на диван.
Он сел. Сердце забилось быстрее. В воздухе пахло решительностью и чем-то чужим — новыми духами, которые он не дарил.
— Я ухожу от тебя, — вдруг сказала Лена.
Дима не сразу понял. Слова повисли в воздухе, и он попытался их поймать, но они ускользали.
— Что?— переспросил он.
— Ты слышал. Я ухожу. К Сергею.
Сергей...
Дима знал этого Сергея. Начальник отдела, где работала Лена. Успешный, с машиной, с квартирой в центре, скорее всего без всяких ипотек и кредитов. Лена в последнее время часто задерживалась на работе, а когда приходила, постоянно повторяла: «А Сергей Александрович сказал», «А Сергей Александрович предложил». Дима тогда не придал значения, потому что доверял.
— Ты с ним… — он не мог договорить.
— Да, — Лена выдохнула, будто скинула груз. — И уже давно. Прости, но я больше не могу. Ты хороший человек, Дим, но… ты не дотягиваешь.
— До чего?
— До всего. — Она обвела рукой комнату. — Эта ипотека, эта жизнь в сплошной экономии. Я устала. Мама права: я отдала тебе лучшие годы, а ты…
— А я? — голос Димы стал тихим.
— Ты лежишь на диване! Вместо того, чтобы пойти на третью работу или на шабашку! — встряла Галина Петровна. — Только и знаешь, что к мамочке своей бегаешь. Она тебя пирожочками кормит, а дочка моя тут надрывается. А теперь у неё наконец-то появился настоящий мужчина. И мы уезжаем.
Дима посмотрел на Лену.
— Ты уезжаешь?
— Да. У нас с Сергеем всё серьёзно. Он сделал мне предложение.
— Поздравляю, — машинально сказал Дима.
Лена вздрогнула. Она, видимо, ожидала скандала, слёз, уговоров. А он сидел спокойный, только побелел немного.
— Ты… ты не будешь меня удерживать? — спросила она.
— А смысл? Ты уже всё решила. И не одна.
Он посмотрел на Галину Петровну. Та сидела с торжествующим видом. В её глазах читалось: «Я же тебе говорила, дочка. Я же говорила».
— Вещи мои соберу завтра, — сказала Лена. — Сегодня я ночую у мамы.
— Как хочешь.
Она ушла. Галина Петровна выплыла следом, бросив на пороге: «Хорошо, что хоть без детей разошлись. Не придётся алименты выколачивать, и на том спасибо».
Дверь хлопнула.
Дима остался один. Он сидел на диване, смотрел на стену в обоях, которые они вместе выбирали, на полку, которую прибил в тот самый день, когда однажды не выдержав, выставил тёщу. Всё было как-то оказалась… пусто. Не больно. Пусто.
Он взял телефон, набрал мамин номер.
— Сынок? — Людмила Ивановна сразу поняла, что что-то не так. — Ты чего в такое время?
— Мам, Лена ушла.
— Как ушла?
— К другому. К начальнику своему. Сказала, я не тяну.
В трубке повисла тишина. Потом мама сказала спокойно:
— Приезжай. Я пирогов напекла.
******
Он приехал через час. Людмила Ивановна открыла дверь, посмотрела на него, ничего не сказала, просто обняла. Пахло от неё по родному хлебом и старым добрым спокойствием.
— Проходи, садись.
Он сел на кухне. Мама поставила перед ним тарелку с горячим борщом, рядом положила хлеб, сметану.
— Ешь.
— Не хочется.
— Ешь, сказала. Оголодаешь, ещё хуже будет.
Дима взял ложку и зачерпнул наваристого борща. Проглотил одну, потом ещё. И вдруг понял, что голоден. За весь день во рту маковой росинки не было, даже пообедать времени не было. А вместо ужина был серьёзный разговор.
— Ты не переживай, — сказала мама, садясь напротив. — Перебесится — вернётся.
— Не вернётся. Она замуж за него выходит.
— Замуж? — Людмила Ивановна поджала губы. — Ну что ж, пусть. Значит, не твоя.
— Мам, я же её любил.
— Любил? А она тебя? — мама покачала головой. — Сынок, любовь — это когда вместе и в огонь, и в воду. А когда одна нога здесь, другая там — это не любовь, это расчёт. Я же тебе говорила: не женись быстро. Присмотрись. А она… ветреная. И мать у неё… Та ещё...
— Мам, хватит.
— Хватит, так хватит. — Она вздохнула. — Ты сейчас злишься, но я тебе одно скажу. Ты у меня хороший. И работа у тебя есть и подработка. И голова на плечах. А если человеку нужно, чтобы ей всё и сразу на блюдечке с голубой каёмочкой, то это не к тебе вопрос. Это к ней.
— Она сказала, что я не тяну.
— А ты тянешь, — твёрдо сказала Людмила Ивановна. — Ипотеку платишь? Платишь. Работаешь? Работаешь. Жильё у вас своё, не съёмное. Чего ей ещё надо? Дворец? Так пусть катится к своему Сергею. У него, может, через год другой найдётся, помоложе.
Дима невесело усмехнулся.
— Ты злорадствуешь, мам.
— Ни капли. Констатирую факт. Бесплатный сыр сам знаешь где бывает. И мне её не жалко. Мне тебя жалко. Но и рада я, что так вышло.
— Чему рада?
— А тому, что не на десятом году это случилось. Не с детьми. Не когда ты совсем привязался бы. А сейчас — поживёшь один, одумаешься, и встретишь свою. Не эту.
Он доел борщ, выпил чай. Стало легче. Не то чтобы совсем хорошо, но внутри перестало ныть.
— Мам, — сказал он, — Что получается? Ты ведь всегда права, да?
— Всегда, — без тени сомнения ответила Людмила Ивановна. — Только ты меня редко слушаешь.
— Буду слушать. Обещаю.
— Ну-ну, — усмехнулась она. — Посмотрим.
*****
Через неделю Лена забрала последние вещи. Они встретились в квартире, которую когда-то выбирали вместе. Лена была нарядная, с новым маникюром, в дорогом пальто. Сергей ждал её в машине во дворе.
— Дим, — сказала она, — ты не обижайся. Я тебе ничего плохого не желаю.
— Я знаю, — ответил он.
— Ты только… маме своей поменьше звони. Она тебя настраивает вечно против, я знаю.
— Она меня не настраивает. Она за меня переживает. И не называет рукож опом.
Лена вспыхнула, но промолчала.
— Ты квартиру продавай, — сказала она. — Я свою долю заберу.
— Хорошо.
Она ушла. Дима подошёл к окну и видел, как она села в чёрный джип, как Сергей ей что-то сказал, как она засмеялась. Он вдруг понял, что не знает этого её смеха. И никогда не слышал, чтобы она вот так смеялась.
Вечером он позвонил маме.
— Мам, продаём квартиру.
— И правильно. Продавай, отдай ей её долю и живи спокойно. На новом месте всё по-новому начнёшь.
— Может, я к тебе перееду? На время.
— Переезжай, — сказала мама. — Место есть. Только не залёживайся. Ты мужик молодой, тебе надо дом построить, дерево посадить, ну ты и сам знаешь...
— Знаю.
— И вот ещё что, — добавила Людмила Ивановна. — Ты тёть Наташу помнишь?
Дима задумался:
— Подружка твоя?
— Да.
— А она тут причём? — спросил Дима.
— А при том, что у тёти Наташи дочка есть. Ира. Хорошая девочка. Скромная, работящая. В библиотеке работает. Ты её на Новый год у меня видел, помнишь?
Дима засмеялся. Впервые за неделю.
— Мам, ты уже сватать меня собралась?
— А что тянуть? Жизнь-то идёт. Но ты не спеши, я же тебя учила. Просто имей в виду.
— Имей в виду, — повторил Дмитрий. — Ладно, мам. Спасибо.
— За что, сынок?
— За то, что ты есть. И что всегда права.
— Ну вот видишь, — в голосе мамы улыбка. — Дошло наконец.
*****
Через полгода Дима продал квартиру, отдал Лене её долю без судов и споров. Снял небольшую однушку в районе, где жила мама, и каждое воскресенье ходил к ней на пироги. А иногда к ним присоединялась Ира — тихая девушка с большими глазами, которая любила читать и с которой, как оказалось у Димы очень много общих интересов.
Лена, как говорили общие знакомые, вышла замуж за Сергея. Но счастлива была недолго: Сергей оказался ревнивым и жадным. Но это уже была не его история.
А Дима однажды сидел на кухне у мамы, слушал, как она хлопочет у плиты, и думал: хорошо, что мама всегда права. Даже когда кажется, что она просто ворчит. Потому что в этом ворчании — вся жизнь, весь опыт, всё то, что он раньше не замечал за спешкой и обидой.
— Мам, — сказал он.
— Что?
— А ты тогда, когда я женился, сразу поняла, что она не та?
Людмила Ивановна помолчала, вытирая руки о фартук.
— Поняла. Но ты же не прислушивался к словам матери. Молодой был, горячий. Думал, мама ничего не понимает.
— А сейчас прислушиваюсь.
— Ну и молодец. — она поставила перед ним тарелку с пирожками. — Ешь. И Ире передай, пусть заходит. Я ей шарф связала, зима скоро.
Дима улыбнулся. Он знал: мама опять окажется права. И на этот раз он был готов это признать.
МАМА ВСЕГДА ПРАВА.
Даже когда кажется, что она просто ворчит. Потому что за ворчанием — любовь, которой хватит на всех. Особенно на тех, кто готов её услышать.