— Доченька... — прошептала еле слышно. — Рожаю я... Повитуху зови... Бегииии...!
И снова в крик.
Марфа вылетела на улицу, как ошпаренная, сорвав с гвоздя в сенцах зипун и натянув его на ночную рубаху, забыв даже онучи напялить и помчалась через выгон, напрямки до повитухи. Роса, жгучим холодом обожгла босые ноги. Косы растрёпалась по плечам, подол рубахи намок от мокрой травы, а она бежала не чувствуя ни холода, ни колких остюков, впивающихся в босые стопы, к бабке Агафье, которая помогала всем в округе.
Глава 1
Марфа проснулась оттого, что кто-то сильно тряс её за плечо. В темноте, на фоне чуть сереющего в маленьком оконце рассвета, маячило перепуганное личико Глашки, пятилетней сестрёнки.
— Марф-а-а! Марфуш, вставай! Там мамка кричит стра-а-ашно!
Марфа, еле очнулась от крепкого сна, вскочила с лавки и пошлёпала босиком по холодному, полу только сейчас услышав, что мамка действительно громко стонет, протяжно подвывая в дальнем углу избы... Не успела пройти и пару шагов, как сразу споткнулась обо что-то мягкое. Глянула вниз — отец. Пьяный вдра бадан, храпит посреди пола, растопырив руки. Перешагнула через него и обмерла.
Мать лежала на лавке. Вся белая, как мел, глаза закрыты, губы синие, а под ней — красное. Много красного, натекла уже целая лужа на земляном полу.
— Мамка! —испуганно вскрикнула и кинулась к ней Марфа. —Мамочка!
Мать открыла мутные глаза, с трудом повернула голову.
— Доченька... — прошептала еле слышно. — Рожаю я... Повитуху зови... Бегииии...!
И снова в крик.
Марфа вылетела на улицу, как ошпаренная, сорвав с гвоздя в сенцах зипун и натянув его на ночную рубаху, забыв даже онучи напялить и помчалась через выгон, напрямки до повитухи. Роса, жгучим холодом обожгла босые ноги. Косы растрёпалась по плечам, подол рубахи намок от мокрой травы, а она бежала не чувствуя ни холода, ни колких остюков, впивающихся в босые стопы, к бабке Агафье, которая помогала всем в округе.
—Бабушка Агафья! Бабушка Агафья! — затарабанила Марфа по окну. — Скорей! Там мамка... У мамки... Помогите! Бабушка Агафья!
Дверь скрипнула.
—Не шуми! — из избы высунулось строгое лицо пожилой женщины, на ходу повязывающая выцветший платок. — Сейчас приду. Беги к матери, рядом с ней будь!
Марфа молча кивнула и полетела через выгон обратно домой.
Бабка пришла быстро, покрутилась, поохала, а через час вышла к Марфе, сидевшей на крыльце с ревущей Глашкой на руках, и сказала строго и устало:
— Девочка. Живая, слава тебе Господи. Квелая только, маленькая очень, но дышит. Думаю выживет. А вот матка ваша... — бабка перекрестилась. — Кро вью изошла. Не выжила. Вы уж, девчатки, меня простите, чем могла — помогла. Большего сделать я не в силах... Эх... Сиротки, вы, сиротки горемычные... Завтра к вам ещё приду, покажу, как сестрёнку пеленать и кормить. С отца вашего толку не будет...
Она ещё раз перекрестилась, вздохнула тяжело и пошла домой.
Марфа не помнила, как вошла в избу. Помнила только, что в углу на лавке, в льняных рушниках, пищало что-то маленькое, сморщенное, красное. Новорожденная сестра. Авдотья, так мамка хотела назвать, как будто знала заранее, что снова девочка родится.
А мать лежала на лавке с застывшим, спокойным лицом, будто наконец-то она, прежде такая уставшая и измученная прилегла отдохнуть и задремала.
Отец всё так же храпел развалившись на полу и даже не слышал, что жена его ушла навечно и появилась на свет ещё одна дочка...
А когда наконец-то проснулся поутру, стал как зверь раненный подвывать, обхватив голову руками, ругая почившую жену, что бросила его одного, да ещё и один рот в доме из-за неё прибавился...
—Уууу! Баб ское отро дье бестолковое! Полный дом дар моедок и все на меня одногоооо! Как жить-то теперя?! Кто будет по дому всё делать? Хоть в о мут с головой кидайся от такой жизни соб ачьей! Уто пить в ведре этого последыша, как кошонка шелудивого, да и дело с концом!
—Папаня, я буду делать! Я ж уже большая! Не губи сестрёнку! — кинулась к ногам отца Марфа. — Я всё умею по дому! Меня маманя научила. И с дитём я управлюсь, я с Глашкой нянчилась с первых дней! Не губиии!
А Марфе на тот момент едва исполнилось тринадцать лет...
---
Семья Антипа жила очень бедно. Их небольшое хозяйство: несколько кур, поросёнок и худая коровёнка, с трудом кормило семью. Земельный надел у них был небольшой, обделил его отец, когда отделял после женитьбы, так как детей в семье было много, и его, Антипа, как середнячка, не особо жаловал. И тот смирился, не добиваясь правды, так как был ленив от природы, смелость и силу показывал только с теми, кто послабее. Всё больше он батрачил на местного кулака, так как земля рожала скудно и прокормиться всей семье с неё не было никакой возможности. Таких, как Антип было в их деревне не мало, но кто-то умудрялся увеличивать наделы, старательно их обрабатывая, выкарабкиваясь из долгов и вставая крепко на ноги, а вот такие как Антип, особо ленивые и трусоватые, плыли по течению и гнули спину на Фрола за копейки. Да к тому же тот стал во время обеда, ставить на стол хлебную вод ку. А если заканчивали уборку или молотьбу, так и вовсе мутное по йло рекой лилось. Иной раз и рассчитываться стал за работу вод кой, ему так было очень выгодно. Кто-то отказывался, требуя денег, а некоторые были даже рады. Расчёт Фрола был прост: чем больше бат рак зависит от него, тем им легче упр авлять...
На что Антип и купился...
Ну а если вдруг батрак сопь ётся и не сможет работать, не беда, найдутся другие... Насчёт этого Фрол не даже не переживал.
---
Хоронили мать на второй день. Пришли соседи, родственники и близкие. Отец проспался, нашел в сундуке последние гроши, собрал скудные поминки. А до этого, на кладбище стоял выпивший, мрачный, как туча, и когда батюшка запел «Со святыми упокой», Антип вдруг плю нул на свежую могилу и выдал на всю округу:
— Сдо хла-таки, дура! И снова мне бабу ро дила! Сына-помощника ни одного мне не дала! Иииих! Чтоб вы все перед охли, девки по ганые!
Бабы заохали, закрестились. А тёща Антипа, чёрная от горя Ефросинья, посмотрела мутными глазами на нетрезвого зятя и заговорила так, словно словами хлестала на отмашь:
— Ты мою дочку сгубил, душегуб прок лятый! Ты её с неё душу вытряс, даже тяжёлую не жалел! Прокляла бы тебя, да внучек жалко, на них аукнется! А ты, ирод пог аный, почём зря эту землю топчешь! Чтоб ты сги нул! Чтоб ты сквозь землю про валился!
Тесть подошёл к жене и тряхнул её шиворот, мол молчи, язык прикуси, не вмешивайся, отрезанный ломоть дочка наша... была...
Ефросинья заголосила, закрыв лицо руками, зашаталась из стороны в сторону. Глашка разревелась в голос. А Марфа стояла как каменная и смотрела, как ветер гнёт сухой ковыль к кладбищенской земле.
Вернувшись домой, она обвела пустую избу горьким взглядом... Эх! Упасть бы, закрыть голову руками, нареветься от боли и страха, да так и пролежать всю оставшуюся жизнь, не поднимая головы... Но нет. Глашка голодными глазенками смотрит, Авдотья расплакалась, есть требует, корова мычит, поросёнок визжит на всю округу. Когда уж там горевать, когда не знаешь, за что первое хвататься. Стиснула зубы Марфа и засуетилась торопливо, ловко управляясь по хозяйству. Затопила печь, сварила похлебку, покормила Глашку и маленькую Авдотью покормила через тряпичную соску коровьим молоком, разведённым кипячёной водой, как научила её бабушка Агафья.
В этих хлопотах и пошли похожие один на другой день за днём. Порой она так забывалась, что за малым не окликала маманю, с горечью, вдруг, осознавая, что мамки-то больше и нету с ними...
Изредко прибегала помочь бабушка Фрося, принося в холщовый тряпице скудные гостинцы, стараясь не попасться на глаза зятю. Он и так её недолюбливал, а уж после похорон и вовсе ненавидеть стал. А однажды пришёл домой раньше времени и застал Ефросинью дома, что тут началось! Та еле ноги унесла. А Антип ещё долго не мог успокоиться. Под горячую руку ему и Марфа попалась и даже Глаша, хорошо хоть маленькую Авдотью не тронул... В доме всё перевернул, будто бес в него вселился, так лютовал.
С той поры всё на дочерей подозрительно поглядывал и допросы устраивал. А если пьяный придёт, так мог и без повода, для острастки, отлу пить.
Воспитывал.
Вот и в этот день отец пришел поздно, пья ный в стельку, и с порога замахнулся на Марфу.
— Ты чего, папаня? — увернулась она.
— Чего-чего! Ж рать давай!
Поел, не помолившись, и рухнул на лавку. А ночью Марфа услышала сквозь сон, как он ворочается, а потом — глухие удары. Открыла глаза и обмерла: отец бил кула ком по подушке, где раньше спала мать.
— Чтоб ты сдо хла... — бормотал он еле ворочая языком сквозь сон. — Чтоб ты сдо хла...
Уже и померла мать, а он всё тумаки ей раздавал, никак успокоиться не мог...
Марфа зажала уши руками и сжалась в комок на своей лавке от обиды и страха. И в этот момент сквозь стены и вой ветра пробился другой звук — далекий, тягучий, красивый гудок паровоза.
Там, за небольшой осиновой рощей, за полем, шла железная дорога. По ночам со станции, что была в трех верстах, уходили составы. Они гудели на прощание, и этот гудок врывался в окна, стелился по полу, забирался под одеяло.
Марфа села на лавке, обхватила колени руками и стала слушать. Гудок плыл над землей, такой сильный, такой вольный. Он звал куда-то, где нет пьяного отца, где нет беды, где нет вечного голода и страха.
— Когда-нибудь, — прошептала Марфа в темноту. — Когда-нибудь я сяду в поезд и уеду. Далеко-далеко.
Гудок ответил ей долгим прощальным эхом и затих за лесом.
А в люльке заплакала маленькая Авдотья. Марфа торопливо встала, пошла поскорее кормить сестру, боясь, что та своим плачем разбудит отца и тот снова станет бла жить на весь дом ругаясь последними словами на дочерей...
Жизнь продолжалась, только теперь она стала ещё безрадостнее...
Продолжение следует...
Дорогие мои читатели, это произведение будет доступно по Премиум подписке, потому что в ней будет много такого, что может нарушить правила площадки, не пройдёт модерацию и будет в лучшем случае ограничено в показах или вовсе заблокировано. Добавлю, что опубликовано будет в тарифе Средний, по цене 145 рублей. За эту стоимость будут доступны все мои произведения, опубликованные в Премиум: "София", небольшой роман о любви, который подходит к концу, "Мачеха" и "Тени леса".