Они познакомились на танцах в парке. Играл оркестр, крутилась пёстрая карусель огней, а Галя хохотала так звонко и заразительно, что Валерий (тогда ещё просто Валерка, молодой и длиннорукий) забыл, куда хотел пойти. Она танцевала отчаянно, разбрасывая локти, наступая ему на ноги, но глаза её горели таким неподдельным, диким весельем, что он только улыбался и терпел.
— Ты как фейерверк! — крикнул он ей, перекрикивая музыку.
— А ты как... как зефир! — ответила она и снова залилась смехом.
Она почти сразу пригласила его к себе домой, в свою тесную малосемейку, где он с удивлением рассматривал её фотографии. На всех она была разная: то задумчивая у реки, то строящая рожицы, то вцепившаяся в руку подруги с каким-то отчаянным испугом в глазах. Валерка решил, что женится на этой сумасбродке сразу, ещё в парке. Мать его, царствие ей небесное, после знакомства с ней ворчала: «Крикливая она, Валерка. Беспокойная. Житья не будет». Но Валерию тогда хотелось не житья, а хотелось жизни: яркой, наполненной, весёлой.
Он и получил её сполна. Жизнь с Галей была как американские горки: то взлёт до эйфории, то падение в пропасть скандала.
— Ты где был? Я тебя полчаса жду! Я тут уже всё передумала! — её голос пронизывал тонкие стены малосемейки, и соседи затихали, привычно прислушиваясь.
— Галя, я в очереди за цветами стоял! — оправдывался он, протягивая дрожащей рукой скромный букетик роз.
— Цветы? — она брала букет, её лицо на секунду смягчалось, но потом, словно испугавшись этой слабости, она резко толкала его обратно. — Да кому они нужны, твои цветы, когда ты заставил так волноваться?!
И букетик летел в мусорное ведро.
— Ну, Галь... Ну нельзя же так... — бормотал он, чувствуя, как внутри закипает злость.
— Ах, нельзя? А ты меня не учи! — она хватала его ботинки и с силой швыряла их в прихожую. — Иди куда хочешь!
Он уходил, хлопая дверью, бродил по ночному городу, злой, униженный. Злился на неё, на себя. А через два дня они мирились. Мирились пылко, до хруста в костях, до сбитых простыней, и Галя, прижимаясь мокрой щекой к его плечу, шептала:
— Валерочка... Ду ра я. Прости меня. Не могу я иначе. Как током меня бьёт, как иголками под кожей — не могу молчать! А без тебя — и подавно не могу.
И он верил. И прощал. И снова жил от скандала до скандала, от примирения до примирения.
А однажды он перебрал с друзьями. Пришёл домой навеселе, с глупой улыбкой на лице. Галя ждала его у окна, бледная.
— Явился? — тихо спросила она. Этой тишины он испугался больше, чем крика.
— Галочка, я это... с мужиками посидели...
Она молча открыла шкаф и стала вышвыривать из его вещи. Рубашки, брюки, книги — всё летело в кучу. Потом достала с антресолей старенький чемодан, всё, что могла, запихала в него и вышвырнула на лестничную площадку
— Галя! Ты что? Очумела? — заорал он, пытаясь её оттащить.
— Иди! — закричала она, наконец, и в этом крике было столько боли, что у него сердце оборвалось. — Иди к своим мужикам! Чтоб я тебя больше не видела!
Он ушёл. И на этот раз не вернулся. Друг, Саня, выслушав его сбивчивый рассказ в пролетарском гастрономе, налил ему ещё и сказал рассудительно:
— Слушай, Валера. А может, хватит? Ты посмотри на себя: вон как сдал. Нервы же не железные. Есть у меня одна знакомая, Наташка. Тихая, скромная. Воспитанная. В доме порядок, в голове — покой. Может, попробуешь пожить нормальной жизнью?
Валерий тогда не ответил. Но слово «покой» запало в душу, как заноза. Покой. Тишина. Никто не швыряет вещи, не орёт на весь подъезд, не выворачивает душу наизнанку.
Наташа и правда оказалась воплощением покоя. В её маленькой, идеально чистой квартире пахло ванилью и нафталином. Она выслушала его сбивчивый рассказ о разводе, покивала гладко причёсанной головой и сказала:
— Всё правильно, Валерий. Без порядка в жизни никак нельзя. Беспорядок — он душу мучает.
Она говорила правильные вещи. Рассуждала о занавесках: «Тюль должен быть плотным, чтобы чужие не заглядывали», о кухонном гарнитуре «Лучше немецкий, он надёжнее», о семейном бюджете «Деньги любят счёт, Валерий, это закон! Лишней копейки тратить на пустое не следует...» Ни одного громкого слова, ни одной лишней эмоции. Ровно, гладко, как по маслу.
И Валерий, оглушённый многолетними бурями, нырнул в эту тишину, как в спасительный омут. Они поженились. Галя, узнав об этом, устроила последний скандал — рыдала, била посуду, но потом, назло Валерке, выскочила замуж за спокойного, работящего мужика с завода, который отмалчивался на все её крики.
— Хочешь покоя? — кричала она тогда. — Ешь, не обляпайся! А я тоже не пропаду, не дождёшься!
Сначала всё шло хорошо. Наталья наполняла их совместную жизнь хозяйственными хлопотами. Валерий ходил на работу, получал зарплату, отдавал её жене: «На что откладываем, Наташа? На поездку на море?» — «Какое море, Валерий? Для чего эта блажь и пустые траты? На чёрный день, дорогой, на чёрный день» И в доме была стерильная, звенящая тишина. Но где-то в глубине души, там, где раньше бушевали грозы, теперь образовалась дыра. И тишина эта начала гулко давить. Но пути обратно не было. Ему дали квартиру от завода и Наташа обставила её по своему вкусу: идеально, наполнив её запахом ванили и нафталина.
Однажды, вернувшись с работы, он застал Наташу за перестановкой мелочей на серванте. Она двигала фарфоровую собачку на пару сантиметров влево, потом обратно, потом опять влево.
— Ужинать будешь? — спросила она, не оборачиваясь.
— А? — он вздрогнул, глядя на неё как загипнотизированный. — Да, наверное.
— Котлеты на плите, под полотенцем, — отчеканила она, не прерывая своего занятия.
Он пошёл на кухню, съел две холодные котлеты, глядя в окно на тёмный двор. Ему захотелось вдруг, чтобы Галя сейчас ворвалась, накричала на него за то, что он задержался с работы на полчаса, запустила бы в него тапком.
Чтобы живым был этот вечер, а не музейным.
Как-то он не пришёл ночевать. Засиделся с Саней, потом побоялся ехать пьяным, заночевал у него. Утром пришёл домой, готовый к скандалу. Наташа сидела на кухне, пила чай.
— Ты где был? — спросила она, глядя в чашку ровным, даже равнодушным голосом.
— У Сани, Наташ. Засиделись, выпили, я и побоялся...— сказал Валера виновато.
— Ясно, — кивнула она. — Ты бы позвонил. У нас молоко прокисло. И надо было хлеба по пути купить. Сходишь потом?
— Схожу, — растерянно ответил он.
Она не разговаривала с ним два дня. Вернее, разговаривала совсем коротко: «Передай соль», «Включи телевизор», «Кран течёт, почини». Но в этих словах не было ни обиды, ни злости, ни боли. Было просто отсутствие его для неё. И это было страшнее Галочкиных криков.
Валерий начал выпивать. Сначала понемногу, потом больше. Работа перестала интересовать. Дома его ждала стерильная чистота и Наташа с её рациональными отчётами. Ему казалось, что он стал старой, никому не нужной вещью в этом идеально прибранном музее.
Как-то вечером, глядя, как она расправляет складки на новой скатерти, он не выдержал:
— Наташ... А ты меня любишь?
Она подняла на него удивлённые, чистые глаза:
— Что за глупости, Валерий? Я за тебя замуж вышла. Дом веду, хозяйство. Любовь — это для книжек. Жизнь — она в другом. Вот скатерть, посмотри, как хорошо легла, отличная скатерть, не маркая и под шторы идеально подошла.
Он замолчал, чувствуя, как внутри что-то обрывается.
А однажды он встретил Галю. Она стояла у ларька с мороженым, постаревшая, осунувшаяся, но с прежним огнём в глазах.
— Валерка... — выдохнула она, и в этом коротком слове было столько всего, что у него перехватило горло.
— Здравствуй, Галь, — тихо сказал он.
— Ну как ты? — спросила она, и он понял, что она не про еду и не про зарплату спрашивает.
— Нормально, — соврал он. — А ты?
— А я? — горько усмехнулась она. — А я с тишиной своей живу. Муж мой молчит, как рыба. Я кричу — он в стенку смотрит. Я плачу — он газету читает. Думала, назло тебе хорошо устроюсь, а выходит... — она махнула рукой. — Не жизнь, а болото.
Они постояли молча. Ему хотелось схватить её за руку, увести куда-нибудь, закричать, заругаться с ней, только бы чувствовать себя живым. Но он не мог. Он был женат на правильной Наталье. И она была тоже замужем.
— Ладно, Валерка, — сказала Галя. — Береги себя.
Она быстро пошла прочь, и он смотрел ей вслед, чувствуя, как что-то важное уходит навсегда.
Вскоре его не стало. Сердце почему-то отказало. Прямо на работе, за столом. Умер быстро, может, и к лучшему.
Наталья держалась безупречно. На похоронах сидела с сухими глазами и ровной спиной, принимала соболезнования, кивала коротко и немного снисходительно:
— Да, спасибо, тяжело, конечно. Но что поделать, так устроен этот мир.
Она оформила все бумаги, вступила в наследство, а через полгода соседи видели её с другим мужчиной, таким же тихим и аккуратным, с которым они выбирали в магазине новые портьеры.
Галя... Галя узнала о смерти бывшего мужа от соседки. И закричала. Закричала так дико, так страшно, что соседка перекрестилась и убежала. А Галя побежала на кладбище. Она не плакала — плакать у неё не получалось. Она упала на мокрую землю и заговорила, зашептала, запричитала:
— Валерочка... Ну что же ты... Ду рак ты, Валерка! Зачем ты на этой тихой женился? Зачем покой искал? Нет в жизни покоя! Она ж тебя высосала, тихоня твоя! Ты ж с ней мёртвый ходил! Я по глазам видела! А со мной... со мной ты живой был, хоть и ругались! Вставай, Валерка! Ну вставай же!
Она пробыла на кладбище дотемна. Её молчаливый муж приходил, пытался увести, но она посмотрела на него так, что он отступил и ушёл.
— Не тронь! — крикнула она ему вслед. — Не тронь! Ещё одна тихоня! Живого в моём бывшем муже сейчас больше, чем в тебе!
Её нашли там же, через несколько дней, скорчившуюся на могильном холмике. Сердце не выдержало разлуки.
И осталась после этой истории только одна мысль, горькая и правильная, как случайно оброненная кем-то фраза: всё должно было быть не так. Галя, с её ураганами, любила по-настоящему, да так, что сгорела. Наташа, с её тишиной, была правильной, но мёртвой для чувств. А Валерий метался между адом и раем, не заметив, что ад — это когда молчат, а рай — это когда кричат, и не понял главного: жизнь — она всегда неправильная. Живое нельзя засушить, как гербарий. Живое — оно кричит, смеётся, бьёт посуду и швыряет ботинки.
И Валерий метался между льдом и пламенем... Галя — она как пожар: с ней тепло, но можно сгореть. А Наталья — как морозильная камера: все аккуратно, стерильно, чисто, но холодно и можно околеть душой.
И никто в этой истории не виноват, никто не злодей. Просто люди разные, и счастье у каждого свое, собственное и порой совсем неправильное.