В поселке Городище, что затерялся среди полей и перелесков, Людмилу знали все. Не потому, что она была какой-то важной персоной — скорее наоборот. Ее жизнь текла как у многих здешних женщин: рано вышла замуж, рано родила, рано развелась. Только вот разница была: Людмила, в отличие от других, не останавливалась.
Она жила так, словно беременность была для нее не тяжким бременем, а единственно понятным состоянием. Без малого десять лет подряд Люда рожала — сначала дочка Лена, потом Таня. После короткой передышки — двойня, Колька и Сережка. Еще через два года — Машка. А когда казалось, что ну куда уж больше, — Пашка. И вот теперь она снова была беременна, уже шестым.
Мужики в ее жизни появлялись и исчезали, как утренний туман над речкой. Кто-то задерживался на месяц, кто-то — на год, но никто не оставался навсегда. Узнав об очередной беременности, каждый из них вел себя одинаково: сначала хмурился, потом начинал пить, а потом исчезал в неизвестном направлении. Людмила не горевала подолгу. «Значит, не судьба», — говорила она, поглаживая округлившийся живот. — «Зато дети — это счастье. Каждый ребенок — подарок. И чем их больше, тем больше в доме радости».
В этой фразе была своя правда и своя огромная ложь.
Правда была в том, что Людмила действительно любила детей. Она могла часами сидеть над колыбелькой, напевать песни, целовать пухлые пяточки, смеяться, когда малыш впервые улыбался. Младенцы приводили ее в умиление. Она называла их «ангелочками», «солнышками», «сокровищами». И в эти моменты она была по-настоящему счастлива.
А ложь была в том, что ее счастье заканчивалось ровно в тот момент, когда «ангелочек» переставал быть младенцем. Когда ребенку требовалось не только тепло груди и сладкое молоко, но и одежда, обувь, школа, внимание, режим. Когда вместо тихого сопения в кроватке появлялся шумный, активный, требующий заботы человечек, которого нужно кормить три раза в день, а не тогда, когда есть настроение.
Первое время с детьми помогала бабушка — мать Люси, Анна Степановна. Невысокая, сухонькая, вечно суетящаяся старушка, она жила в соседней половине дома. Первую внучку - Лену Анна Степановна сначала определила в садик, потом водила утром и забирала вечером, каждый день. Варила кашу, читала сказки, купала. Когда появилась Таня, бабушка стирала пеленки и вставала ко второй внучке по ночам. Когда родилась двойня, она уже почти не спала, качая то одного, то другого. Люся же в это время обычно или восстанавливалась после очередных родов, или уже была беременна снова, или просто лежала на диване, глядя в потолок и рассуждая о том, какое это великое счастье — быть матерью.
— Люда, ну сколько можно? — ворчала Анна Степановна, разгибая натруженную спину. — Ты бы уже угомонилась. Лене-то всего семь, а она уже пеленки тебе стирает. Сама бы хоть за детьми смотрела.
— Мам, ты что, — обижалась Людмила. — Это же жизнь! Дети — это радость. Ты просто старая уже, не понимаешь.
Анна Степановна понимала все слишком хорошо. Она понимала, что ее дочь никогда не повзрослеет, что та так и останется девчонкой, которая любит заводить детей, как кто-то заводит котят, — ради умиления, а не ради ответственности. Но сердце бабушки не выдержало этого груза. Однажды, когда Кольке и Сережке было по три года, а Машка только-только начала ходить, Анна Степановна поднялась утром, поставила чайник и упала. Сердце остановилось прямо на кухне, среди грязных чашек и детских бутылочек.
Людмила плакала. Плакала искренне, горько, размазывая слезы по щекам. Говорила всем соседкам, какая замечательная у нее была мать, как она помогала, как любила внуков. Но слезы быстро высохли. Жизнь требовала своего.
А требовала она того, что бабушки больше нет. А значит, на ней, на Людмиле, теперь вся ответственность. Или… не на ней?
Людмила быстро нашла выход. Ответственность легла на плечи старших детей.
Лене было одиннадцать, когда умерла бабушка. Тане — девять. В этом возрасте другие девочки играют в куклы, бегают на речку, тайком красят губы. Лена и Таня стали матерями для младших братьев и сестер, даже не успев понять, что такое быть детьми.
— Ленка, покорми Пашку!
— Танька, смени Кольке штаны!
— Лена, где чистая распашонка?
— Таня, почему Сережка голодный?
Людмила командовала, лежа на диване. Она была либо беременна, либо «отдыхала после тяжелого дня», либо просто в плохом настроении. Она могла проспать до обеда, пока Лена собирала двойняшек в садик, а Таня тащила Машку на горшок. Могла уйти в гости к подружке и вернуться поздно вечером или вообще под утро, когда младшие уже спали, а старшие, измотанные, делали уроки при свете тусклой лампочки.
— Ты бы хоть посидела с ними, — робко говорила Лена.
— Я целый день с вами! — возмущалась Людмила. — Вы меня все совсем заездили. Я и так вам жизнь подарила, а вы еще ноете!
Так и потекли дни, месяцы, годы. Людмила продолжала жить в своем мире, где дети — это счастье, а счастье не требует жертв. Она горячо доказывала себе и всем вокруг, что она хорошая мать. Ведь у хорошей матери много детей, правда?
Она старалась не замечать, что дочери ходят в школу в старых вещах, обносках, которые приносили сердобольные люди. И потом эти вещи снашивались до дыр. Не замечала, что они перестали улыбаться. Не замечала, как Колька с Сережкой, которым было уже по восемь лет, таскают с помойки пустые бутылки, чтобы сдать их и купить хлеба. Не замечала, потому что в ее голове прочно засело: дети сами справятся. Они же большие.
А потом случилась шестая беременность.
Отец пятого ребенка, Пашки, — Витька, шофер с автобазы, — продержался дольше всех. Почти год. Он жалел детей, привозил продукты, пытался наладить быт. Даже начал чинить крышу, которая протекала уже три года. Но когда Людмила, пьяная, пришла к нему и, рыдая, сказала, что ждет шестого, Витька побледнел.
— От меня? — спросил он глухо.
— От тебя, конечно! — сказала неуверенно Люся.— От кого ж ещё?
Витька молчал три дня. А на четвертый собрал вещи. Перед уходом он зашел в дом, где Лена как раз кормила Пашку. Дети смотрели на него настороженно. Он вытащил из кармана пять тысяч рублей, сунул Лене в руку и сказал:
— Вот, держи. Я… я буду рядом, помогу, чем смогу. Вы звоните, если что.
Он сказал это и ушел. Сел в свою старую «копейку» и уехал из Городища. Первое время он действительно иногда звонил, спрашивал, как дела, обещал заехать. Но заехал только раз — через месяц, привез пакет с продуктами, быстро попрощался и больше не появлялся. Потом перестал звонить. Потом сменил номер. Витька исчез, как исчезали все до него, — испугавшись чужой тяжелой жизни, в которую он окунулся с горяча и не потянул. Не смог.
Лена тогда не плакала. Просто спрятала деньги в шкаф, под стопку пеленок, и пошла кормить Пашку. Она уже знала: обещания мужчин ничего не стоят.
Роды начались неожиданно, в начале ноября, когда ударили первые морозы. Людмила орала так, что слышно было на всю улицу. Соседка тетя Клава вызвала «скорую», ворча:
— Опять рожаить, окаянная. Детей наплодила, а растить некому. Скоро все по миру пойдут. А ей хоть бы хны!
«Скорая» уехала, увезя Люсю в районную больницу. А в доме, в тишине, нарушаемой только плачем Машки и потрескиванием дров в небеленной печке, остались они: Лена, тринадцатилетняя, Таня, одиннадцатилетняя, Колька и Сережка — восьмилетние двойняшки, Машка — четырехлетняя, и полуторагодовалый Пашка, который сидел на полу и сосредоточенно разбирал кучу грязных носков.
Лена опустилась на табуретку. Она чувствовала странную пустоту внутри. Не от голода — от усталости. Такая усталость бывает, когда несешь неподъемный груз и понимаешь, что тебе только тринадцать, а груз этот уже никогда не снять с плеч. И ведь этот груз обрушился на твою голову не по твоей воле. Тебя вообще никто не спрашивал! А просто придавили сверху и скомандовали:
—Неси молча!
— Ну что, — устало спросила Таня, разогревая на плите остатки вчерашнего супа. — Всё сначала?
Лена не ответила. Подошла к шкафу, достала банку тушенки, нашла в закромах пачку дешевого печенья, припрятанную на самый крайний случай. Подумала и положила туда же три яблока — последние. Чая не было, и Лена знала, что за это мать будет ругаться. Но чай покупать не на что. Мальчишки еще не сдали бутылки, а то, что сдадут, пойдет на хлеб и молоко для Пашки.
Она собрала пакет, надела старую мамину куртку и вышла в морозный ноябрьский день. До больницы было семь километров. Автобус ходил раз в два часа, и на билет денег не было. Лена пошла пешком, по обочине, прижимая пакет к груди.
Она думала о том, что ей только тринадцать. Что подруги в школе смеются над ней, потому что она ходит в обносках и никогда не ходит гулять, тем более в кино и на танцы, потому что все вокруг модные, а она... Что учителя смотрят с жалостью, но эта жалость только унижает и от неё становится на душе пусто. Что она не помнит, когда в последний раз просто играла, читала книжку для удовольствия или просто даже высыпалась всласть.
Она думала о том, что скоро привезут мать с новым братом. Что Ваню нужно будет кормить, пеленать, вставать к нему ночью. Что Колька с Сережкой будут собирать бутылки и таскать с заброшенных участков металл, Таня — воровать яблоки, а она, Лена, — держать все это на себе, потому что она старшая и больше некому.
Она шла по слякотной дороге, и ветер бил в лицо. Шла туда, где в больничной палате лежала ее мать, которая так и не повзрослела, которая продолжала рожать «счастье», перекладывая заботу о нем на чужие плечи. Сначала — на бабушкины, теперь — на детские.
Лена вошла в больницу, поднялась на второй этаж, толкнула дверь палаты. Люся лежала на кровати, растрепанная, но довольная. Рядом в кроватке спал крошечный Ваня.
— Принесла? — спросила Людмила, глядя на пакет.
— Принесла, мам, — тихо сказала Лена.
— Чай есть?
— Нет, мам. Денег не было.
Людмила поморщилась, как от зубной боли.
— Ну как же так, Ленка? Я же просила. Неужели Колька ничего не сдал?
— Сдаст. На хлеб и молоко нужно. Пашке.
— Ах да, Пашка, — равнодушно сказала Люся, уже открывая банку тушенки. — Ну ладно. В следующий раз привезешь.
Лена подошла к кроватке и посмотрела на Ваню. Крошечный, сморщенный, с ручками, сжатыми в кулачки. Он даже не знал, в какой мир он попал. В мир, где его будут кормить украденными яблоками, где старшие сестры будут стирать его пеленки в ледяной воде, где восьмилетние братья будут таскать металл, чтобы купить ему молока, а мать будет лежать на диване и рассказывать, как это прекрасно — иметь много детей.
— Ну что, Вань, — тихо сказала Лена, глядя на новорожденного брата. — Домой поедешь скоро. Колька с Сережкой сегодня, наверное, металла принесли. Будет чем и тебя накормить.
Она не плакала. Слезы кончились года три назад, когда умерла бабушка и она поняла, что взрослых в их доме больше нет. Есть только она, Таня, Колька, Сережка, Машка, Пашка — и теперь еще Ваня. И есть мать, которая никогда не вырастет.
Вдохнув запах больницы, смешанный с запахом тушенки, Лена поправила одеяльце на Ване, поцеловала мать в щеку (та даже не оторвалась от еды) и вышла. Ей предстояло пройти семь километров обратно, чтобы приготовить ужин для пятерых, проверить уроки у Кольки и Сережки, уложить спать Машку и Пашку и ждать, когда мать с новым братом вернутся домой.
Она шла по темной дороге, и ветер снова бил в лицо. В голове крутилась одна и та же мысль: «Продержаться бы. Продержаться бы. Мы справимся. Мы всегда справлялись».
А где-то там, в больнице, Люся доедала тушенку, закусывала печеньем и думала о том, какая она счастливая мать. Ведь у нее теперь шестеро детей. Шестеро! Это же такое счастье.
Она не знала и не хотела знать, какую цену платят за это "её счастье" другие.
Лена так замуж и не вышла и детей своих у неё не было. Хватило сплона забот с детства. Она после девятого класса пошла работать уборщицей в школу и растила братьев и сестёр.
Таня выскочила замуж в семнадцать и уехала за тридевять земель и почти не общалась с родственниками. Братья - близнецы ушли в армию и домой не вернулись, остались служить и дальше. Но деньги Лене высылали регулярно, чтоб у неё было на что кормить и одевать младших. И даже когда те выросли и тоже разъехались помогать старшей сестре не перестали, в благодарность за её терпение и труд.
Лена даже смогла накопить и купить себе отдельный домик тут же, недалеко от матери.
А когда та стала старой, ухаживала за ней выслушивая её бесконечное ворчание о том, что дети неблагодарные, ведь она мать! Они их родила, выростила, а они о ней совсем забыли и даже не приезжают проведать, только иногда звонят, чтоб поздравить с праздниками, сказав дежурные фразы.
—Но я не обижаюсь. — отмахнется рукой постаревшая Люся. — Ведь дети - это всё равно счастье.