— Синьорина, — сказал он. — Святой отец прислал нас за вами. Вы едете в Рим.
— Я не синьорина, — ответила она. — Я послушница. Вы ошиблись.
Всадник со шрамом улыбнулся. Улыбка была кривой, но не злой.
— Вы можете быть послушницей сколько захотите, — сказал он. — Но сначала позвольте отвезти вас к дяде. Он очень хочет вас видеть.
Глава 1
Флоренция в ту весну стояла на пороге чего‑то страшного. Город этого ещё не знал, но воздух над замком Медичи сделался тяжёлым, как перед грозой. В покоях герцогини Мадлен уже вторые сутки горели свечи, акушерки сменяли друг друга, и все молитвы Флоренции, казалось, упирались в потолок этой комнаты и не могли пробиться к небу.
Лоренцо Медичи, герцог Урбинский, внук самого Великолепного, метался по коридору, как зверь в клетке. Ему было двадцать шесть, он был красив той тяжеловатой, чувственной красотой, которая так нравится женщинам, но сейчас его лицо было серым, а пальцы ломали золотую цепочку на груди.
— Мессир, — придворный врач, старик с руками в пятнах, осмелился приблизиться, — Ребёнок крупный, а герцогиня… она очень молода. Возможно, придётся выбирать...
Лоренцо остановился. Посмотрел на врача. Тот попятился.
— Выбирать? — переспросил Лоренцо тихо. — Выбирать между моей женой и моим ребёнком? Ты хочешь, чтобы я стал убийцей кого-то из них?
— Мессир, я только…
— Делай всё, чтобы жили обе. Или ты ответишь мне.
Голос его был спокоен, но врач услышал в нём то, что слышали все, кто когда-либо имел дело с Медичи: за этим спокойствием стояла смерть.
В комнате герцогини было душно. Мадлен де ла Тур д’Овернь, дочь графа Овернского, французская аристократка с тонкими чертами лица и золотистыми волосами, металась на постели, и простыни под ней были мокрыми от пота и кр ови. Она была прекрасна даже сейчас, когда смерть уже касалась её лба холодными пальцами.
— Я хочу видеть мужа, — прошептала она. — Позовите его.
— Герцогиня, сейчас не время…
— Позовите, чёрт возьми! — воскликнула герцогиня из последних сил.
Лоренцо вошёл, и при виде его Мадлен вдруг улыбнулась. Улыбка была слабой, но искренней.
— У нас будет дочь, — сказала она. — Я знаю. Я чувствую.
— Дочь — это прекрасно, — ответил он, опускаясь на колени у постели и беря её руку. — Дочь будет похожа на тебя.
— Нет... — Мадлен покачала головой, и капли пота скатились по её вискам. — Она будет похожа на вас. У неё будут ваши глаза. Тяжёлые, как у Лоренцо Великолепного. И она будет упрямой, как все Медичи.
— Мадлен…
— Обещай мне, Лоренцо, — она сжала его пальцы с такой силой, которую он никогда не чувствовал прежде. — Что бы ни случилось, береги её. Обещай мне.
— Ты сама будешь беречь её. — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой.
Мадлен не ответила. Она закрыла глаза, и её губы зашевелились в молитве.
В третьем часу ночи, когда луна вышла из-за туч и заглянула в окно, младенец закричал. Крик был пронзительным, требовательным, как будто эта маленькая девочка уже знала, что в этом мире ей ничего не будет даваться просто так.
— Девочка, — объявила акушерка, вынося свёрток. — Здоровая. И очень беспокойная.
Лоренцо взял дочь на руки. Она была крошечной, красной, с сжатыми кулачками. Она пыталась приоткрыть глаза и взглянуть на отца. Огромные, чёрные, бездонные глаза, которые посмотрели на него со странной серьёзностью.
— Катерина, — сказал Лоренцо. — Её будут звать Катерина. В честь моей бабки, той, которая никогда не сдавалась.
Он поцеловал дочь в лоб и передал кормилице.
А в спальне Мадлен уже началась борьба за жизнь молодой роженицы.
*****
Пятнадцать дней Флоренция праздновала рождение наследницы Медичи, слала ей дары, сочиняла сонеты. А в комнате Мадлен разыгрывалась страшная трагедия. Все эти пятнадцать дней Лоренцо почти не отходил от постели жены, а Катерину кормилица носила по коридорам к матери и обратно, и девочка плакала, как будто чувствовала, что расставание с матерью уже так близко.
Мадлен умирала медленно и красиво, как умирают только очень молодые женщины, которым будто не дали дотанцевать свой танец. Она ещё улыбалась, ещё просила принести дочь, ещё шептала что-то по-французски, но с каждым днём её голос становился тоньше, а взгляд — прозрачнее.
— Она похожа на твоего деда, — сказала Мадлен Лоренцо, когда Катерину в десятый раз положили рядом. — Те же глаза. Тяжёлые. Ей будет трудно с такими глазами.
— Разве бывает трудно с глазами? — спросил Лоренцо, но его голос дрогнул.
— Бывает, — Мадлен улыбнулась. — В такие глаза люди будут бояться смотреть. А те, кто не побоится, захотят их вык олоть. Береги её.
Она умерла на рассвете 28 апреля. Ей всего было двадцать лет.
Лоренцо не плакал. Он сидел у постели, держал её руку, которая уже стала холодной, и смотрел в одну точку. Придворные шептались, что он сошёл с ума. Кормилица принесла Катерину, но он даже не взглянул на дочь.
— Уходите, — сказал он глухо. — Оставьте меня.
Он не вышел из комнаты ни на следующий день, ни через два. Ему приносили еду — он не ел. Приходили священники — он не открывал. Он сидел в кресле у окна и смотрел на сад, где они с Мадлен гуляли всего месяц назад.
Через шесть дней, 4 мая, слуги нашли его мёртвым. Он сидел в том же кресле, в той же одежде, и на лице его застыло странное выражение — как будто он наконец нашёл то, что искал.
Врачи сказали: разрыв сердца. Народ сказал: проклятие.
Катерине было двадцать шесть дней.
*****
Её забрала Кларисса Строцци, урождённая Медичи, женщина с тяжёлой челюстью и острым, как бритва, умом. Она была дочерью Пьеро Глупого, племянницей Лоренцо Великолепного и вообще не привыкла, чтобы кто-то перечил ей.
— Она моя, — сказала Кларисса, войдя в замок Медичи и забрав девочку у растерянной кормилицы. — Я буду растить её. Я сделаю из неё то, что должны были сделать из неё родители.
Кларисса жила в Риме, в собственном замке, и воспитывала уже пятерых детей. Екатерина стала шестой, но Кларисса не делала различий между ней и родными детьми. Они ели с одного стола, их секли одной розгой и любила их Кларисса, наверное, одинаково сильно — той суровой, молчаливой любовью, которая не терпит слабости.
— Не плачь, — говорила она девочке, когда та, научившись ходить, падала и разбивала себе лоб или коленку. — Медичи не плачут. Медичи встают и идут дальше.
Екатерина училась быстро. Она была не по возрасту умна и сообразительна запоминая всё — лица, голоса, интонации. Она замечала, кто из слуг крадёт свечи, а кто будет верен до смерти. Она знала, что её дальний родственник Джулио, который иногда приезжал из Ватикана, пахнет ладаном и честолюбием. Формально Джулио приходился ей двоюродным дедом, но в семье его называли просто «дядя» — так было короче и теплее.
И она знала, что её не любят.
— Смотри, — шептались кузины, когда она проходила мимо, — сирота. У неё даже нет своего угла.
— Она дочь купца. Её дед торговал шерстью.
— А теперь они хотят выдать её за принца. Смешно.
Екатерина слышала всё. Но она научилась улыбаться. Не той улыбке, которая появляется от радости, а той, которая появляется, когда нужно показать, что тебе всё равно.
Она улыбалась и ждала.
*****
В 1523 году, когда Екатерине было четыре года, дядя Джулио стал папой. Его звали теперь Климент VII, и он был владыкой христианского мира. Но для маленькой девочки он оставался тем же высоким, сутулым мужчиной в белой сутане, который иногда приносил ей марципаны из Рима и спрашивал, выучила ли она латынь.
— Теперь я папа, — сказал он ей однажды, опускаясь на одно колено, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Это значит, что я могу сделать тебя королевой.
— А я хочу быть королевой? — спросила Екатерина.
Дядя рассмеялся. Смех его был сухим, каркающим, но глаза смотрели тепло.
— Ты хочешь быть той, кто управляет своей судьбой. А корона — это просто инструмент.
— Как скальпель у врача? — переспросила она, вспомнив недавний разговор с домашним лекарем.
— Именно. Корона режет не хуже скальпеля. Но если уметь ею пользоваться, она может спасти жизнь и владеть чужими жизнями.
Екатерина задумалась.
— А моя мама… она не умела пользоваться?
Дядя помолчал. Потом погладил её по голове — рука у него была сухая, тёплая.
— Твоя мама была слишком молода, — сказал он. — И слишком добра. Доброта — это роскошь, которую могут позволить себе только сильные. А твоя мама была слаба.
— Я буду сильной, — сказала Екатерина.
Дядя посмотрел на неё долгим взглядом.
— Я знаю, — ответил он. — Ты — Медичи. А мы не умеем быть слабыми.
Когда Екатерине исполнилось шесть, Кларисса наняла ей учителя. Это был старый флорентиец, изгнанный из родного города, с лицом, изрезанным морщинами, и глазами, которые видели слишком много.
— Её нужно обучить языкам и не только. — сказала Кларисса, показывая на девочку. — Французский, испанский, латынь. Танцы. Этикет. Историю. Она должна быть образована настолько, насколько это возможно.
— И ещё, — добавил учитель, прищурившись, — Я её будут учить молчать.
Кларисса подняла бровь.
— Молчать её научит жизнь, — резко сказала она. — А вы научите её тому, что поможет ей выжить.
Старик оказался суровым. Он заставлял Екатерину заучивать наизусть целые страницы из Цицерона, переводить с латыни на итальянский и обратно, писать письма вымышленным королям, соблюдая все правила этикета.
— Плохо, — говорил он, бросая очередную страницу в камин. — Слишком много гордости. Королева не должна показывать свою гордость. Королевская гордость должна идти изнутри, но выпячивать её напоказ нельзя. И только тогда королеву будут уважать другие.
— Но если я не покажу, что я горда, как они узнают, что я выше их? — спросила Екатерина.
Учитель замер. Посмотрел на неё с новым интересом.
— Ты права, — сказал он медленно. — Но есть разница между тем, чтобы быть выше, и тем, чтобы казаться выше. Первое — это сила. Второе — это глупость. Запомни это.
Она запомнила. Она запоминала всё.
******
В 1527 году, когда Екатерине исполнилось восемь, Рим пал. Она не поняла этого сразу. Она проснулась от того, что её тётка Кларисса трясла её за плечи, а в коридорах бегали слуги с перекошенными лицами.
— Одевайся, — сказала Кларисса голосом, который не терпел возражений. — Быстро!
— Что случилось? — спросила Екатерина, но тётка уже выходила из комнаты, отдавая распоряжения на ходу.
Потом был долгий, изнурительный путь в повозке, запах дыма, который преследовал их всю дорогу, и крики, доносившиеся из города. Екатерина смотрела в щель между досками и видела зарево над Римом — огромное, кровавое, как рассвет.
— Войска императора вошли в город, — прошептала её кузина, обнимая Екатерину. — Они всё грабят. Говорят, даже церкви не щадят.
— А дядя? — спросила Екатерина.
— Он в замке. Его осаждают. Нам повезло, что мы успели убежать через потайной ход.
Екатерина замолчала. Она вдруг вспомнила слова дяди: «Корона режет не хуже скальпеля». Теперь она поняла, что он имел в виду.
Их отправили во Флоренцию. В город, где правили Медичи. Но когда они прибыли, оказалось, что Медичи там больше не правят.
— Республика! — выкрикнули стражники на воротах. — Медичи изгнаны. Долой тиранов!
Кларисса побледнела, но не растерялась.
— Мы просто путешественники, — сказала она, крепче сжимая руку Екатерины. — Мы ищем приюта.
Их впустили. Но Екатерина заметила, как стражники смотрели на неё. Кровожадно. Как на добычу.
Её спрятали в монастыре Сантиссима-Аннунциата-делле-Мурате. Настоятельница, старая женщина с лицом, похожим на печёное яблоко, долго смотрела на девочку, потом перевела взгляд на Клариссу.
— Это опасно, — сказала она. — Если узнают…
— Не узнают, — отрезала Кларисса. — Она будет послушницей. Сиротой, которую вы приютили из милосердия.
— У неё глаза Медичи, — заметила настоятельница. — Их не спрячешь.
— Опустит взгляд, — Кларисса повернулась к Екатерине. — Ты будешь молчать. Ты будешь смотреть в пол. Ты будешь делать всё, что тебе скажут. Если кто-то спросит, кто ты, скажешь, что ничего не помнишь. Ты поняла?
Екатерина кивнула. Она уже научилась не плакать и скрывать страх.
Монастырь встретил её холодом и тишиной. Стены были серыми, кельи — крошечными, еда — скудной. Но главное, что чувствовала девочка, — это запах страха. Он был везде: в шорохе монашеских ряс, в приглушённых голосах, в том, как сёстры переглядывались, когда в ворота стучали.
— Её ищут, — прошептала однажды молодая монахиня, заходя в келью. — Городские кричат, что Медичи должны умереть. Что девчонку нужно отдать солдатам.
Екатерина, которая лежала на своей жёсткой постели и делала вид, что спит, почувствовала, как холод пробежал по спине.
— Что значит «отдать солдатам»? — спросила она, не открывая глаз.
Монахиня вздрогнула.
— Ты не спишь?
— Я никогда не сплю, когда говорят обо мне. Что значит «отдать солдатам»?
Монахиня помолчала. Потом села на край постели и взяла девочку за руку.
— Это значит, что есть люди, которые хотят сделать тебе больно, — сказала она тихо. — Очень больно. Чтобы ты никогда не смогла стать королевой. Чтобы род Медичи был опозорен навсегда.
Екатерина открыла глаза. В темноте они казались чёрными дырами.
— Они не сделают мне больно, — сказала она как можно спокойнее. — Потому что меня здесь нет. Я просто сирота. Которую вы приютили.
Монахиня перекрестилась.
— Господи, какое дитя, — прошептала она.
******
В октябре 1529 года Флоренцию осадили. Войска императора и папы (того самого дяди, который теперь объединился с врагами, чтобы вернуть себе власть) стояли под стенами, и город медленно умирал.
Голод пришёл не сразу. Сначала просто стало меньше хлеба, потом пропало мясо, потом овощи. К весне люди ели крыс и кору деревьев. Монастырь делился последним, но и здесь запасы таяли.
Екатерина худела, но не жаловалась. Она помогала на кухне, в лазарете, в поле, когда сёстры пытались выращивать хоть что-то на клочке земли за стенами. Она видела, как умирают люди — сначала старые, потом слабые, потом те, кто не выдержал голода.
Она не плакала. Она запоминала.
Однажды, когда она возвращалась с водой из колодца, её перехватил мужчина в чёрном. Его лицо, обветренное и злое. Он был горожанином.
— Ты та самая, — сказал он, схватив её за плечо. — Девчонка Медичи. Я знаю. Я вижу!
Екатерина посмотрела на него снизу вверх. В её глазах не было страха.
— Я не знаю, о ком вы говорите, — сказала она ровно. — Я сирота. Меня приютили сёстры.
— Врёшь, — прошипел он, сжимая пальцы. — У тебя глаза Медичи. Я их узнаю. Эти тяжёлые глаза.
— У меня обычные глаза, которые мне дал Господь. — ответила Екатерина. — Отпустите меня, или я закричу. Сёстры услышат.
Мужчина заколебался. Он посмотрел на монастырские стены, на дверь, из которой уже выглядывала испуганная послушница.
— Ты ещё ответишь. — бросил он, отпуская её. — Все вы, Медичи, ответите.
Он ушёл. Екатерина постояла минуту, чувствуя, как колотится сердце, потом медленно пошла к дверям. Она не обернулась.
В келье она взяла ножницы и, глядя в маленькое зеркальце, остригла свои волосы до плеч. Потом сняла светское платье, которое носила под рясой, и надела грубую монашескую ткань.
— Отныне я только послушница, — сказала она себе. — Ничего больше.
Она спрятала оставшиеся волосы в тряпицу и закопала их в саду, под старой оливой. Пусть земля хранит её прошлое.
Флоренция пала в августе 1530 года. Екатерина узнала об этом по звуку. Сначала было тихо — непривычно тихо после года осадного шума. Потом раздались крики, но это были не крики битвы, а крики сдачи.
Она сидела на ступенях монастырской церкви и смотрела, как в ворота въезжают солдаты императора. Их было много, они были грязными и усталыми, но в их глазах горел огонь победителей.
— Девчонку Медичи найти! — крикнул кто-то, и Екатерина почувствовала, как сердце ухнуло вниз.
Но её нашли не солдаты. Её нашли люди дяди. Три всадника в чёрном остановились перед монастырём, и один из них, с лицом, покрытым шрамами, спросил:
— Где синьорина Медичи?
Настоятельница вышла им навстречу. Она была спокойна.
— У нас нет никакой синьорины, — сказала она. — Только послушницы.
— Нам сказали, она здесь.
— Вам сказали неправду.
Но всадник со шрамом уже видел. Он смотрел мимо настоятельницы, туда, где в тени арки стояла тонкая девочка в монашеском платье, с коротко остриженными волосами и огромными, слишком серьёзными глазами.
— Это она, — сказал он.
Екатерина не побежала. Она стояла и смотрела, как он идёт к ней, как снимает шляпу, как опускается на одно колено.
— Синьорина, — сказал он. — Святой отец прислал нас за вами. Вы едете в Рим.
— Я не синьорина, — ответила она. — Я послушница. Вы ошиблись.
Всадник со шрамом улыбнулся. Улыбка была кривой, но не злой.
— Вы можете быть послушницей сколько захотите, — сказал он. — Но сначала позвольте отвезти вас к дяде. Он очень хочет вас видеть.
Екатерина посмотрела на небо. Над Флоренцией оно было чистым, голубым, как будто не было ни осады, ни голода, ни смерти.
— Хорошо, — сказала она. — Я поеду.
Она вошла в повозку, и когда колёса заскрипели по камням, она позволила себе оглянуться. Монастырь стоял на холме, серый, усталый и молчаливый.
Прощай, — подумала Екатерина. — Ты спас мне жизнь. Я этого не забуду.
Она не заплакала, хотя ей было очень страшно. Медичи не плачут. Медичи идут дальше...
Продолжение следует...
Всем доброго дня, дорогие мои читатели. Начала новое произведение, в котором не претендую на документальную историческую точность. Уклон больше будет в художественную сторону. Просто захотелось представить, как всё было: как люди переживали события, как разговаривали, что чувствовали, что видели. Поэтому не судите строго) Уточняющие комментарии приветствуются, если обнаружите ошибки в изложении исторических фактов.
Так же возможно мне придётся закрывать главы или части глав в Премиум, так как Екатерина Медичи отличалась особой жестокостью во время своего правления Францией. Но общая картина будет понятна, так как и Беглом каторжнике.