Лидия грустно вздохнула.
- Ты ни в чем не виноват, просто так вышло. – она повернулась, чтобы уйти, и вдруг спросила. – А ты радовался в эти 60 лет, Гриша?
Этот вопрос упал в пустоту, в черную воду и серое плачущее небо.
- Там, в своем мегаполисе ты хоть блаженствовал?
Григорий Андреевич замер. Этот вопрос требовал простого ответа «да» или «нет». Но он не мог солгать ей здесь. Он прокрутил в голове всю свою жизнь. Институт, завод, женитьба без особой любви, смерть жены, одиночество.
- Нет. – ответил он тихо и честно.
Лидия медленно кивнула, словно услышала то, что и так знала. Эта общая на двоих несчастная судьба, казалось, на мгновение объединила их крепче, чем любые воспоминания о юношеской любви.
- Тебе нужно идти. – сказал Григорий Андреевич. – Пока Виктор не спохватился.
- Прости меня. – прошептала Лидия в последний раз.
- И ты тоже.
Она повернулась, пошла по мокрой тропинке обратно к поселку и ни разу не посмотрела на него. Ее фигура в темной куртке медленно растворялась в серой пелене дождя. Он остался один, без ключа и помощницы. Но он получил нечто иное. Старик заглянул в бездну ее жизни и увидел в ней отражение собственного одиночества. И он понял, что теперь борется не только за дом и память о брате, он защищал и Лидию. Ту шестнадцатилетнюю девчонку с тугой косой, она все еще жила где-то глубоко внутри этой напуганной, уставшей женщины. Григорий Андреевич не представлял как выиграть эту битву, но точно знал, что не вправе уступать.
Обратная дорога к дому показалась ему вдвое длиннее. Мелкий упрямый дождь превратился в холодный секущий ливень. Григорий Андреевич не разбирал дороги и утопал промокшими ботинками в вязкой грязи. Палка клюка казалась бесполезной тяжестью. Старик брел, и капли дождя смешивались с той соленой горячей влагой, что жгла ему глаза. Он признался Лидии в своей несчастной судьбе, и от этой честности страдал еще больше. Он всегда строил вокруг себя стены. Сначала – амбиции, учеба, карьера. Это отделило его от семьи и прошлого. Потом – барьеры привычек, молчаливого одиночества. Это отрезало его от всего остального мира после смерти жены. Он думал, что возводил крепость, а оказалось клетку. Такую же как у Лиды. Только у нее видимый, осязаемый муж, а у него он сам. Григорий Андреевич вошел в дом насквозь промокший и озябший. В горнице темно и холодно. Он сбросил мокрое пальто на лавку, и оно упало бесформенной грудой. Григорий Андреевич посмотрел на остывшую печку, на нетронутую кастрюльку со щами, на серый неуютный беспорядок. И впервые за эти дни почувствовал не гнев, не решимость, а глухую, беспросветную тоску. Он просчитался. Не смог убедить Лиду. Не получил ключ. Не удалось защитить первую любовь, а сделал ее жизнь еще невыносимее. Он бросил вызов Светлане и Игорю, но чем ответит на их выпады? Старым дневником и чувством собственной правоты? Это смешно. Они сокрушат его как ветхое, гнилое дерево, а потом примутся за Лидию. И все это из-за него.
Григорий Андреевич сел за стол и уронил мокрую голову на руки. Все эти дни он сдерживал отчаяние, а теперь оно потопило его. Он вспомнил последние слова Светланы о тайне брата. Какую еще грязь она готовит, чтобы вылить на него? А вдруг в этом секрете обнаружится постыдное? И тогда бы он сам отшатнулся от памяти Мишки? Неужели вся его борьба основывалась на идеальном образе мальчика с пожелтевшей фотографии? А реального, взрослого человека он совсем не знал?
Эти мысли теснились, вязкие и черные, как болотная жижа. Он чувствовал себя больным и совершенно беспомощным. В этой беспросветной тишине со стуком дождя по крыше Григорий снова взял в руки дневник брата. Теперь он искал в нем не доказательства, а родственную душу. Он начал читать с самого начала, медленно, вдумчиво, и пропускал через себя каждое слово. И постепенно, страница за страницей, сквозь монотонные записи о погоде и огороде, перед ним проступал образ другого человека. Не мальчика, не юноши, а пожилого одинокого мужчины. Мишка, так же сидел в этом холодном доме и боролся со своей тоской. Он тоже слушал шум дождя и вспоминал прошлое. И, как оказалось, не испытывал счастья. У Григория есть воспоминания о жене, он вырастил сына, а Мишка прожил бобылем. И в одной из записей, датированных прошлой зимой, Григорий наткнулся на строки и замер.
«Снова снился Гришка. Будто мы маленькие и ловим рыбу. Проснулся, а на душе тревожно. 60 лет прошло, целая жизнь. А помнится только детство… Дурак я, что не позвонил. Гордость. А чего теперь важничать? Оба старики и одни. Может и он там, в городе своем, так же сидит и вспоминает. Мы оказались два одиноких дурака на разных концах света.»
Эти слова брат написал усталой рукой почти год назад. Они ударили Григория Андреевича сильнее, чем все угрозы Светланы и Игоря.
«Два одиноких дурака на разных концах света».
В этой горькой фразе столько правды и невысказанного родства, что у него перехватило дыхание. Он отложил дневник. Его битва, упрямство, борьба за справедливость – все это вдруг обрело новый, гораздо более глубокий и личный смысл. Он делал это не для себя, не для того чтобы унять свою вину или доказать кому-то свою правоту. Он действовал за них обоих. За двух одиноких дураков, которые так и не смогли перешагнуть через свой задранный нос и просто поговорить. Он живой, должен был сделать то, на что не решился мертвый.
Григорий Андреевич встал. Апатия отступила. На смену ей пришло осознание, его борьба перестала казаться битвой за наследство или способом унять вину. Она стала последним разговором с братом. Единственным, что он еще мог сделать для него.
Старик поднял голову и обвел взглядом стылую, неуютную комнату. За эти дни он видел в ней только прошлое – декорации к давно отыгранному спектаклю. А сейчас он впервые посмотрел на нее по-другому. Он различил не музей, а дом. В нем холодно, и здесь его брат прожил свои последние одинокие годы.
- Сначала печка. – решил Григорий Андреевич.
Он вышел в сени, нашел старую плетеную корзину и отправился под дождь к поленнице. Дрова намокли, но он выбрал самые сухие внизу и принес их в избу. Он открыл чугунную дверцу печки и выгреб остывшую золу. Обнаружил в ящике буфета клочья пожелтевших газет, приготовил лучину. Бумагу скомкал, набросал сверху щепки, потом аккуратно, колодцем уложил поленья. Спички отсырели и зажигались с третьей попытки. Огонь занялся не сразу. Сначала он нехотя, лениво лизнул бумагу, пустил едкий белый дым, который повалил в комнату. Григорий Андреевич закашлялся. На мгновение ему показалось, что ничего не выйдет. Он городской житель и разучился топить печку. Но затем в трубе появилась тяга. Дым потянулся вверх, и слабое пламя превратилось в уверенный сильный гул. Оранжевые языки жадно обхватили поленья. По комнате запахло смолой и сухим деревом. По стенам заплясали живые теплые блики. Пока печь разгоралась, Григорий Андреевич взялся за уборку. Он обнаружил в сенях веник, ведро, замызганную тряпку. Он вымел из углов горницы многолетнюю пыль и паутину, вымыл пол, и комната сразу посветлела. Монотонная физическая работа оказалась лучшим лекарством от тяжелых мыслей. С каждым взмахом веника, движением мокрой тряпки он словно вычищал не только грязь из дома, но и мрак из собственной души. Старик навел порядок. Огонь гудел в печке, а по комнате разливалось ровное, сонное тепло. И только тогда Григорий Андреевич почувствовал волчий голод, которого не ощущал с самого приезда. Он посмотрел на кастрюльку со щами. Она так и стояла на столе. Он снял блюдце, на поверхности холодного супа застыли белые островки жира. Старик поставил кастрюльку на горячую плиту. Спустя несколько минут по горнице поплыл густой, домашний, невероятно вкусный запах капусты. Он нашел в буфете глубокую тарелку, ложку, отрезал себе толстый ломоть хлеба. Сел за стол и неторопливо, с наслаждением приступил к еде. Она разливалась по телу теплом и возвращала силы.
Сытость и печка сделали свое дело. Навалилась свинцовая дремота, и Григорий Андреевич прилег на кровать брата. Теперь в согретой комнате она уже не казалась такой холодной и чужой. Он укрылся одеялом и почти мгновенно уснул. Впервые за все это время глубоким целебным сном. Отсыпался измученный человек, который наконец позволил себе отдохнуть до самого вечера.
Григорий Андреевич внезапно пробудился от того, что в комнате стало сумрачно. Печка почти прогорела, лишь красные угли лениво светились в темноте. Дождь прекратился, а за окном синел деревенский вечер.
Григорий Андреевич поднялся с кровати и почувствовал себя другим человеком. Ломота в теле прекратилась, голова ясная. Глубокий сон смыл остатки вчерашнего отчаяния. Он снова один, но это одиночество не пугало.
Продолжение.
Глава 1. Глава 2. Глава 3. Глава 4. Глава 5. Глава 6. Глава 7. Глава 8. Глава 9. Глава 10.