Слова Светланы падали в тишину салона автомобиля. Они с мужем не спрашивали, а утверждали и ждали его реакции.
- Какая же это развалюха! Тебе-то дом, дядь Гриш, зачем? Ты же городской человек, к комфорту привык.
Григорий Андреевич промолчал. Этот информационный шум предназначался для него, чтобы пространство заполнилось, и дядя Григорий не сумел задать неудобный вопрос. Игорь помалкивал, и его каменный затылок перед глазами Григория Андреевича красноречивее любых слов.
А племянницу Григорий Андреевич почти не слышал. Он смотрел в окно, и каждое движение машины стучало по его памяти. Вот она, водонапорная башня, ржавая и накренившаяся. Она стала похожа на раненого железного великана. Он помнил, как они с Мишкой лазили на самый ее верх, и оттуда весь поселок виднелся как на ладони. От страха и восторга тогда перехватывало дыхание.
Вот развилка. Прямо – в центр поселка, налево – к их реке. Он на мгновение зажмурился, и перед глазами появилась картина. Блики солнца на воде, стрекот кузнечиков, запах нагретой солнцем травы и Мишкин смех. И он почувствовал привкус своего детства наперекор бензину и дешевому ароматизатору.
- А Викентьевна-то, представляешь, дядь Гриш, четвертого мужа себе нашла! Семьдесят два года! Умора, да и только! – донесся до него обрывок болтовни племянницы.
Он не ответил и разглядел старое трехэтажное кирпичное здание. Это школа единственная на весь их поселок, им приходилось учиться в три смены. А под окнами росла та самая разлапистая черемуха. И под этим деревом он когда-то ждал Лиду после уроков. Он помнил ее глаза и тяжелую русую косу, она перебрасывала ее через плечо. Где она сейчас? Жива ли? Он испугался того, что и ее, так же как брата, никогда не увидит.
Машина тряслась, и Светлана продолжала перемывать косточки всему поселку. Григорий Андреевич все глубже погружался в свое молчание. Пропасть между ним и этими людьми на переднем сиденье росла с каждым метром. Он вдруг ясно осознал, что приехал не к ним, и он не их родственник. Он самозванец в их налаженном понятном мире, где дома продаются, а старый дядя из города лишь досадная помеха в этом деле.
Машина замедлила ход и свернула на их улицу. Он мог бы пройти по ней с закрытыми глазами, ведь помнил каждую ямку и столб. Ничего здесь не изменилось, только дома покрыли сайдингом. Его сердце сжалось в тугой холодный комок, и за поворотом внезапно вынырнул его дом, словно из турмана времени. Строение представляло жалкое зрелище. Забор покосился и врос в землю, сруб посерел от дождей. Дом не ждал его, он умирал здесь в одиночестве долгие годы. И сейчас Григорий Андреевич глядел на него и почувствовал не ностальгию, он ощутил себя предателем.
Машина замерла. Несколько секунд никто не выходил. Для Светланы и Игоря это конец пути, а для Григория Андреевича начало. Он смотрел через лобовое стекло на старую яблоню. Она скрючилась как старуха. Дом молчал.
- Ну, приехали. – Светлана нарушила тишину с ноткой бодрой деловитости, и это резануло Григория Андреевича по нервам.
Игорь вышел первым, при этом громко хлопнул дверцей. Он достал чемодан из багажника и поставил его на землю у калитки, словно выполнил свою последнюю обязанность. Григорий Андреевич выходил из машины медленно и с усилием распрямлял затекшие ноги. Каждый шаг по раскисшей земле отдавался глухим стуком в сердце. Он подошел к калитке. Низенькая, деревянная, а щеколда в виде вертушки проржавела. Он помнил, как отец мастерил ее, и они с Мишкой по сто раз на дню открывали, закрывали и наслаждались скрипом новых петель. Сейчас петли вросли в дерево, и калитка отворилась с жалобным, протяжным стоном, будто сетовала на долгое забвение. Григорий Андреевич сделал шаг, и время раскололось. Воздух внутри двора показался более густым. Он источал запахи сырой земли, старой древесины и детства. Родительский дом и семьдесят лет стерлись. Старик увидел не заросший бурьяном двор, а вытоптанную до блеска дорожку. Здесь они гоняли тряпичный мяч. Разглядел не груду сгнивших досок, а поленницу, ее аккуратно выложил отец. Ржавое корыто – и вот уже мать склонилась над ним со стиркой, и волосы выбились из-под белого платка.
- Ты чего застыл, дядь Гриш? Проходи, не стесняйся!
Голос Светланы, резкий и чужой, вырвал его из оцепенения. Она уже стояла на крыльце и звенела связкой ключей в руке. Крыльцо просело, одна из ступенек треснула, и из щели пробивался наглый зеленый росток. Светлана вставила большой амбарный ключ в замок и с усилием повернула. Замок поддался с громким лязгающим скрежетом. Дверь распахнулась, и из темноты сеней на Григория Андреевича хлынул тот самый концентрированный запах. Смесь пыли, мышей, сушеных трав, которые мать развешивала под потолком, и чего-то еще. Запах Мишки. Его одинокой, холостяцкой жизни. Кислый дух давно не стираной одежды и табака. Григорий Андреевич замер на пороге. Переступить его оказалось самым сложным, что он делал за последние десятилетия. Это значило не просто войти в дом, это как признать, что мир, который жил в его воспоминаниях, безвозвратно исчез. Что мать больше не выйдет из кухни, утирая руки о передник, что отец не крикнет из комнаты: «Перестаньте хлопать дверью!», а Мишка не встретит его своей виноватой, щербатой улыбкой.
- Давай, давай, не стой на ветру. Простудишься. – подтолкнула его в спину Светлана своим жестким, нетерпеливым прикосновением.
Григорий Андреевич сделал шаг внутрь, и дверь за его спиной захлопнулась и отрезала его от весеннего света, звуков улицы. Он оказался в музее собственной жизни.
- Чего встал? Проходи в горницу, я свет включу.
Светлана бесцеремонно протиснулась мимо него и задела плечом. Щелкнул выключатель, и под потолком вспыхнула тусклая голая лампочка. Она выхватила из мрака убожество главной комнаты. Это гостиная, столовая и спальня одновременно. Мебель та самая, из их детства, стояла на тех же местах. Тяжелый дубовый стол, его отец смастерил своими руками. Деревянный буфет, его стекла потускнели, и внутри смутно белели несколько тарелок. Железная кровать у стены покрыта серым одеялом. И на всем этом лежал слой запустения. Кругом пыль, а в углу паук сплел огромную замысловатую паутину.
- Мы тут, конечно, подмели немного. – виновато-агрессивным тоном промолвила Светлана, словно оправдывалась за беспорядок. – А что толку? Тут ремонт капитальный нужен. Все сносить и строить заново.
Игорь вошел следом, молча поставил чемодан у порога и прошел к окну. Он бесцеремонно отодвинул грязную, пожелтевшую занавеску и с силой дернул раму. Она скрипнула и застонала. Окно распахнулось и впустило в комнату поток холодного, сырого воздуха.
- Проветрить надо, задохнуться можно.
Григорий Андреевич не слышал их. Он смотрел на стену над столом. Там на выцветших обоях в мелкий цветочек остались светлые прямоугольники. Места, где когда-то висели фотографии. Свадебный портрет родителей. Он на пятом курсе института. И последнее, где они с Мишкой уже взрослые стояли рядом с матерью у этой самой яблони во дворе. Куда делись снимки? Неужели выбросили?
Григорий Андреевич медленно прошел вглубь комнаты. Каждый скрип половицы что-то означал. А царапины на столе погружали в детство. Вот зарубка, он сделал ее перочинным ножом в десять лет. Отец тогда выпорол его ремнем. А вот черное пятно от чугунного утюга, его забыла мать. Он помнил все.
Григорий Андреевич остановился у кровати брата. На маленькой тумбочке рядом стоял граненый стакан, а в нем огарок свечи. Лежали очки в простой оправе с треснувшим стеклом и раскрыта на середине книга. Мишка всегда любил читать. Григорий Андреевич смотрел на эти простые, сиротливые вещи, и перед глазами вставала картина последнего вечера его брата. Вот он сидел на этой кровати в свете тусклой лампочки, а может и свечи, когда отключали электричество, читал свою любимую книгу и кашлял. Совершенно один в этом родительском доме. И никто в целом мире не знал, что через несколько часов его сердце остановится.
- Ну, располагайся пока, дядь Гриш. - Светлана нарушила гнетущую тишину своим резким хозяйским голосом. – Мы сейчас чайник поставим. Игорь, сходи к колодцу за водой. А то из-под крана тут пить нельзя, ржавая.
Она говорила так, будто они у себя дома, а Григорий Андреевич немного припозднившийся, неуместный гость. Игорь молча взял с лавки пустое ведро и вышел. При этом так громко хлопнул дверью, что дом задрожал. Светлана тут же засуетилась. Она с грохотом открыла дверцу буфета, достала чашки и принялась протирать их засаленным полотенцем. Каждое ее движение шумное, показное, наполнено деловитой энергией. И это совершенно не вязалось с атмосферой застывшего времени в этом доме. Григорий Андреевич отвернулся от нее.
Продолжение.