Григорий Андреевич толкнул дверь, и в нос ударил знакомый, неистребимый запах сельмага. Хлеб, сырость и хозяйственное мыло. Внутри полутемно и тесно.
«Зачем экономят на электричестве? Ничего не видно!» – раздраженно подумал Григорий Андреевич.
Две женщины стояли у прилавка и о чем-то оживленно перешептывались с продавщицей – грузной, властной женщиной в когда-то белом халате. Все мгновенно замолчали и уставились на него. Только гудение старого холодильника нарушало затишье.
- Здравствуйте! – сказал старик, и его голос прозвучал неестественно громко.
- Здрасьте. – буркнула продавщица и смерила его оценивающим взглядом. Она явно не узнала его, но по одежде и повадкам сразу поняла кто он.
- Мне бы хлеба и спичек. – попросил старик.
Продавщица неторопливо подала ему буханку и достала из-под прилавка спички. Все это время две покупательницы делали вид, что разглядывали витрины, а сами не сводили с него глаз и о чем-то тихо, ехидно шушукались. До него долетали обрывки фраз «городской», «брата бросил», «дом делить». Он расплачивался и не искал поддержки в их глазах. Все равно не найдет. Для них он чужак, нарушитель их понятного, стабильного мира. Григорий Андреевич поблагодарил и повернулся к выходу. В этот миг маленькая и юркая женщина осмелела и окликнула его.
- Слышь, мил человек! А правда, что ль, говорят, что ты Мишку нашего совсем бросил? Даже на похороны не приехал?
Вопрос ударил хлеще пощечины. Старик неспешно обернулся. Все три женщины смотрели на него, ждали и судили. Он поглядел прямо в любопытные колючие глазки.
- А правда, что ль, говорят, - ответил он тихо, но так, чтобы слышали все, - что хорошим людям иногда лучше молчать, чем выражать мысли.
Стало слышно, как пролетела муха. Покупательница вспыхнула, открыла рот, но не нашла ответа. Продавщица за прилавком замерла с гирькой в руке. Старик не стал дожидаться их реакции и спокойно вышел из магазина на крыльцо. Весенний воздух после душного, пропитанного сплетнями помещения, показался ему чистым и сладким. Он плотно прикрыл за собой тяжелую дверь и отрезал себя от повисшей внутри враждебной тишины. Мужики проводили его молчаливыми взглядами. Они ничего не слышали, но видели, как он двигался. Не сгорбился, не торопился, а с высоко поднятой головой. Он провел внутри всего несколько минут, и они, знатоки деревенской жизни, прекрасно поняли – этот городской старик не стал оправдываться и расшаркиваться. В их взглядах теперь сквозило не откровенное любопытство, а что-то похожее на сдержанное мужское уважение. В их мире ценилась не правота, а характер. Но Григорию Андреевичу от этого не легче. Он неторопливо побрел обратно. Он избегал конфликтов всю жизнь, а здесь, в этом поселке, казалось, каждый шаг вел к раздору. Он понимал, что его резкий ответ в магазине уже через полчаса станет главной новостью, обрастет подробностями и домыслами. Он не завоевал друзей, а лишь показал зубы и заставил неблагожелателей вести себя осторожнее.
Григорий Андреевич дошел до своего дома, открыл скрипучую калитку и только тогда позволил себе опереться на нее. Старик перевел дух. Голова кружилась, он смотрел на аккуратно сложенную поленницу – маленький островок порядка в океане запустения – и чувствовал себя невероятно одиноким. И тут он услышал за спиной тихий знакомый голос.
- Григорий Андреич…
Он обернулся. У забора стояла Клавдия. Она держала в руках небольшую кастрюльку, от которой шел пар. Ее широкое, добродушное лицо выражало смущение и сочувствие.
- Здравствуй, Клавдия! – он постарался унять дрожь в голосе.
- Я тут… Щи сварила. Наваристые. Ты ведь, поди, и не ел толком ничего. – она протянула ему кастрюльку через невысокую изгородь. – Возьми, от чистого сердца! Мишка-то мой борщ любил…
Григорий Андреевич молча принял из ее рук теплую кастрюлю. Этот простой, бесхитростный жест человеческого участия, первое проявление доброты за все это время подействовало на него сильнее, чем любая ссора. Ком подкатил к горлу.
- Спасибо, Клавдия. – глухо выдавил он.
- Да что там! – женщина замялась и переминалась с ноги на ногу. - Я вот чего… Слыхала я уже, сорока на хвосте принесла, как ты нашей Антоновне рот закрыл. Молодец, Андреич. Она нос свой поганый везде сует. Давно пора ее на место поставить.
Эти слова, вроде как бальзам на душу, но почему-то старик не ощутил облегчения. Он нашел родственного человека, подругу детства, но Клавдия радовалась тому, отчего ему самому противно.
- Они все думают, что я приехал дом отбирать. – тихо сказал он и посмотрел на покосившийся забор, а не соседку.
Клавдия тяжело вздохнула.
- Ты вот что, Андреич. Ты не считай, что тут все такие. Мы-то, старые, помним и тебя, и Мишку, и родителей твоих. Знаем, что Мишка-то сам на уме был, гордый. Поди не звал тебя, вот ты и не ехал. А Светка всегда с гонором разговаривала, в мать свою.
Григорию Андреевичу полегчало, и он нашел ту, кто не поверил сплетням.
- Спасибо тебе, Клавдия. За слова добрые и щи.
- Да погоди ты. – она понизила голос и подошла ближе. Тревога отразилась в ее взгляде. – Я вот чего сказать-то хотела. Ты это, поосторожнее здесь.
- В каком смысле?
- С Игорем, мужем Светкиным. – прошептала Клавдия. – Он мужик тяжелый, злопамятный. Всем тут заправляет. Кому дров привезет, кому трактор подгонит. Все у него в долгу. Против него никто не посмеет высказаться. А он чуть что не по его – кулаками махать мастер. Ты его не зли, Андреич. Он тебе этого дома не простит. Он ведь уже считал его своим.
Клавдия посмотрела на старика долгим взглядом сочувствия.
- Я-то тебе помогу, картошки там принесу. Но в открытую против них я не пойду. Боюсь я их, Андреич. У меня сын, внуки. Прости ты меня старую.
Клавдия кивнула ему и поспешно пошла к своему дому, а он остался стоять у забора с кастрюлькой в руках.
Григорий Андреевич прислонился к доскам и глядел на пустую тропинку. Кастрюлька в его руках, еще недавно теплая и живая, медленно остывала и превращалась в холодный, давящий металл. Он так и не попробовал щи. Сейчас они казались не символом поддержки, а знаком сочувствия к обреченному.
Он вернулся в дом и поставил кастрюльку на стол. В горнице пахло дымом от прогоревшей печи и пылью. Раньше в городской квартире тишина казалась ему спасением, а здесь, в этой избе, стала враждебной. Она наполнилась тенями прошлого и гулким эхом его собственного одиночества. Слова Клавдии поддерживали, но ее испуганный шепот и поспешный уход рушили надежду.
«Боюсь я их, Андреич».
Эта честная фраза объясняла все. Она на его стороне, как и Лида, но обе в плену страха. Лида перед мужем, а Клавдия перед Игорем. Они связаны деревенскими устоями, где идти против «своих», даже если они неправы – самоубийство. Григорий Андреевич сел за стол и уставился на кастрюльку невидящим взглядом. Он осознал, что его враги не только Светлана с ее жадностью и Игорь с кулаками. Его главный, невидимый противник это всепоглощающий необъяснимый страх. Им пропитан сам воздух этого поселка. Беспокойство потерять немногое, но свое. Выделиться или сказать слово поперек сильному. А ведь Мишка жил в этой атмосфере, и Лидия, и Клавдия. И они хотели, чтобы он тоже принял их нормы, молчал, терпел и не высовывался. Он не притронулся к щам, не испытывал никакого аппетита. Григорий Андреевич встал, подошел к своей детской комнате и вынес оттуда дневник брата. Положил его на стол рядом с остывшей едой от соседки. Это все, что у него осталось, голос брата со страниц старой тетради. Старик не представлял, что ждет его завтра. Не знал, как ему пробиться сквозь стену страха, не догадывался, как противостоять Игорю и общественному мнению. Но он точно не подчинится их правилам. Он открыл дневник. Нужно искать дальше. Зацепки, намеки, любую крупицу информации, которая поможет ему понять этот мир и найти в нем трещину, чтобы вбить туда свой клин. Он один, но не сломлен. Битва за память только начиналась, и он доведет ее до конца. Даже если единственным, что согреет его в этом доме останется не горячий суп от сердобольных соседей, а слова его покойного брата в старой тетради.
Григорий Андреевич проснулся от холода и резкого, требовательного грохота. Несколько секунд он не мог понять, где находиться. Взгляд выхватил из полумрака серый квадрат окна, почерневшие от времени бревна стен, остывшую печь. Он в родительском доме. А стук не прекращался. Кто-то с силой бил кулаками во входную дверь, и от этих ударов, казалось, сотрясались ветхие стены. Старик с трудом поднялся с кровати. Он так и уснул одетым, укрывшись старым одеялом. Чтение дневника дало ему много пищи для размышлений, но отняло последние силы. Каждый сустав ныл, тело наполнилось свинцом.
- Иду! – крикнул он, и голос получился хриплым и слабым.
Продолжение.