Светлана хотела устыдить и сломать дядю, и нанесла удар ниже пояса. Он рассчитан на его чувство вины. И действительно, на мгновение Григорию Андреевичу стало трудно дышать. Ком в горле уплотнился, и он не мог произнести ни слова.
- А почему я не приехал, Света? – наконец выдавил он, и в его голосе прозвучали нотки, от которых племянница невольно поежилась. – Может, потому что мне никто не сообщил? А родная племянница решила, что дядя старый, ему ничего не надо, можно списать его со счетов? И по-тихому распорядиться наследством?
В комнате снова повисла тишина, на этот раз враждебная. Григорий Андреевич попал в цель. Лицо Светланы залила густая, некрасивая краска. Она открыла рот для ответа, но не нашла слов. Ее поймали на лжи, на ее маленьком грязном секрете.
Игорь с силой ударил кулаком по столу, и все чашки подпрыгнули.
- Ты на Светку не наезжай! – рявкнул он. – Она о тебе же и позаботилась! Не хотела волновать. А ты, значит, вот как… Неблагодарный!
- Хватит, Игорь. – неожиданно остановила мужа Светлана. Она уже взяла себя в руки. Ухмылка вернулась на ее лицо, но теперь она напоминала оскал. - Неблагодарный, это еще мягко сказано. – она встала из-за стола. – Ну что ж, хочешь жить здесь, дядя? Живи… Посмотрим, надолго ли тебя хватит. Только учти – половина этой избы моя. По закону. И я свою долю не дам в обиду.
Эти слова Светлана бросила через плечо, и они повисли в воздухе. Она принялась собирать со стола грязную посуду, двигалась резко и не смотрела на Григория Андреевича. Но он чувствовал ее испепеляющий взгляд своей спиной. Потом она прошла в сени, накинула ядовито-синюю куртку и через мгновение входная дверь содрогнулась от удара. Ее уход напоминал бегство. Игорь тяжело дышал и поднялся из-за стола. Он задержался на секунду и навис над Григорием Андреевичем темной, угрожающей глыбой. Он ничего не сказал, просто посмотрел на старика тяжелым взглядом. Без злости, но похуже. Презрение сквозило в его взоре.
- Откуда ты взялось, неожиданное, но досадное препятствие?
Затем Игорь развернулся, пошел в сени, и почти сразу донесся знакомый скрип калитки.
Григорий Андреевич остался один посреди разгрома. Не внешнего – на столе по-прежнему стояли нетронутые котлеты и остывший чай – а внутреннего. Григорий Андреевич сидел за столом и чувствовал опустошение, словно из него выкачали весь воздух. Вроде бы он одержал верх, не позволил исчезнуть под колесами бульдозера родительскому дому, но какой ценой? Радости он не испытал, только горечь во рту, как от пережженного сахара, и гулкое биение собственного сердца в наступившей тишине. Старик поднялся, подошел к окну и отодвинул краешек занавески. Единственный на всю улицу фонарь выхватывал из темноты пятачок раскисшей дороги. Впервые за много лет он почувствовал одиночество. Но и Светлана с Игорем не оставят его в покое. Сейчас они уехали домой, но вскоре заявятся опять. Дом, всего пару часов назад казавшийся ему родным, теперь ощущался враждебной территорией. Он смотрел на кровать брата и не мог подойти к ней. Спать на ней казалось кощунством. Григорий Андреевич встал и инстинктивно пошел в детскую комнату. В темноте нащупал на стене выключатель, тусклая лампочка под потолком осветила хаос. Нашел тот самый отцовский планшет, стопку тетрадей. Он вынес их в горницу и сел за стол под тусклый свет единственной лампочки. Григорий Андреевич развязал бечевку. Верхняя тетрадь оказалась по математике. Знакомым почерком с нажимом выведены столбики примеров. Он перелистнул страницу. Он не искал завещания или каких-то юридических бумаг, он искал помощника и верил, что найдет его здесь, в этих исписанных убористым почерком страницах. За простой тетрадью оказалась общая в серой картонной обложке.
«Мой дневник» - прочитал он.
Мишка вел записи, а он даже не знал. Григорию хотелось понять, как жил его брат, как он умер. И найти в его словах ответ как ему самому выжить здесь. Григорий Андреевич развернул первую страницу. Он помнил почерк брата с детства, но теперь он немного изменился. Появилась угловатость и усталость. Записи датировались пятью годами раньше. Григорий Андреевич приступил к чтению. О погоде. Об урожае картошки и свеклы. О соседях. О тоске. Страница за страницей он погружался в монотонную, одинокую жизнь брата, и от этого чтения тяжесть ложилась на сердце. Григорий Андреевич листал, перескакивал через месяцы и приближался к концу. И вдруг, почти на последней странице, он наткнулся на запись. Она датировалась неделей до смерти и заставила его замереть. Почерк неровный, торопливый, словно Мишка писал в сильном волнении.
«Приходила Светка. Снова про дом говорила. Что старый и надо продавать. Что дядька Гришка не вернется. Никогда. А я знаю – вернется. Я ему письмо написал, да так и не отправил. Струсил. Гришка, если ты это читаешь, знай – я все для тебя сохранил. Все наши фотографии, и мамины, и отцовские. Светка их искала, а я сказал, что сжег. Не верь ей, я спрятал их в старом тайнике за печкой, ты в курсе. Она не найдет. А ключ… Ключ я отдал на хранение самому надежному человеку в этом поселке. Лидке.»
Григорий Андреевич перечитал строки раз, другой, третий. Слова брата, прорвавшиеся сквозь время и смерть, звучали в его голове как барабан. Это не завещание, а нечто большее. Это указатель, где найти помощника. Страх, что минуту назад сковывал его душу, отступил.
Григорий Андреевич заснул тяжелым, тревожным, похожим на вязкое болото, сном. Он проваливался и никак не мог выбраться. Он лег на холодную, пахнущую забвением кровать брата, но так и не смог согреться даже под толстым одеялом. Часы в горнице отбивали каждый час, и старик просыпался и лежал с открытыми глазами. Мысли о дневнике, о тайнике и Лиде крутились в голове как жернова и не давали покоя. Когда в мутное окно заглянул робкий серый свет нового дня, Григорий Андреевич почувствовал себя разбитым. Тело ломило, голова потяжелела, бессонная ночь и вчерашнее потрясение не прошли даром. Но сквозь эту физическую немощь и пелену усталости в нем прорастало нечто иное. Не прилив сил, а скорее упертая целеустремленность. Надо найти Лиду, сегодня же. Пока его не сломили племянница или собственное дряхлое, истощенное тело. Старик поднялся с кровати с трудом. Оделся, накинул пальто прямо на свитер. Каждый сустав ныл. Григорий Андреевич вышел в сени и на крыльцо, вдохнул полной грудью острый, чистый утренний воздух. Он немного взбодрил его, но слабость никуда не делась. Григорий Андреевич не представлял, где сейчас живет Лида. Стучаться в каждый дом и спрашивать? Это абсурдно, и он решил начать с малого. С простого, необходимого дела – принести воды. Он взял с лавки старое оцинкованное ведро. Оно показалось ему неподъемным. До колодца в конце улицы старик дошел медленно, еле переставляя ноги и опасаясь поскользнуться на раскисшей земле. Его шаги старческие и шаркающие. Григорий Андреевич злился на себя за эту вялость.
Вот он, старый колодец. И сруб почернел от времени. Старик поставил ведро на землю, перевел дух и взялся за холодную влажную цепь. Неторопливо опускал ведро и экономил силы. Грохот цепи в бездонной шахте колодца звучал единственным звуком вокруг. Ведро глухо ударилось о воду. Григорий Андреевич подождал, пока оно наполнится, и принялся крутить ворот в обратную сторону. Это оказалось настоящим испытанием. Ручка ворота тяжелая и неподатливая. Мышцы рук горели огнем, в висках застучало. Он остановился, хватал воздух ртом, и перед глазами поплыли темные пятна.
- Неужели не смогу? – с отчаянием подумал старик. – Даже ведро воды не вытащу?
Он собрал остатки сил, уперся и сделал последний оборот. И в тот момент, когда он пошатывался от напряжения и переваливал полное ведро через край сруба, старик услышал за спиной тихие шаги. Он обернулся.
По тропинке от соседнего дома к колодцу шла женщина. Она несла два ведра на коромысле, и от этой плавной, размеренной походки, у него на мгновение перехватило дыхание. Она одета в темную стеганую куртку, а на голове платок. Ее лицо испещрили морщинки, какие оставляет не возраст, а тяжелая жизнь. Женщина подошла ближе и терпеливо ожидала, пока он освободит ей место. Наконец, Григорий Андреевич поставил свое ведро на землю, а незнакомка подняла взгляд. Их глаза встретились. Время остановилось. Он смотрел в эти серые, как весеннее небо, глаза, и сквозь пелену усталости, горечь прожитых лет, узнал их. Глаза шестнадцатилетней девчонки, в которые он когда-то провалился как в омут. Женщина тоже глядела на него. Сначала с безразличным любопытством, потом с недоумением. И, наконец, в ее зрачках мелькнуло что-то похожее на испуг, на узнавание, хотя собственная память отказывалась принимать это. Она беззвучно шевельнула губами, и он услышал, как ветер донес до него едва слышный шепот, похожий на шелест сухих листьев.
- Гриша?
Продолжение.