В исподних штанах и рубахе вошёл в воду…
Капитолина прижала к груди руки:
- Не… смейте!.. Лучше… утону…
- Соплюха. Дура. Кто ж тебе даст – утонуть-то, – усмехнулся управляющий.
Подхватил Капу на руки и понёс к берегу…
Она уперлась ладонями в его грудь:
-Ежели… Всё равно утоплюсь.
- Что ж ты так глупа, – Петро Ефимович опустил девчонку на прибрежный клевер, велел: – Оденься. И косу заплети, а то… будто русалка.
Сам отжал штаны и рубаху, оделся. Присел на поваленную ветром старую иву, достал пачку дорогих папирос:
- Ну… лампонос. Рассказывай, для чего мальчишкою – столько времени!.. – переодевалась.
Капа вскинула на управляющего дерзкий взгляд:
- Неужто непонятно – для чего! Одни мы с маманюшкою остались! Мне замуж идти… Приданое надобно…
Вспыхнула, – застыдилась своих слов…
Сквозь густой папиросный дым Петро Ефимович внимательно смотрел на неё:
- Сколько ж тебе, – что замуж собралась?
-С весны пятнадцатый год пошёл.
- Рано – в невесты-то. Либо… есть уж жених?
- Есть. Учится он, – в Горной школе. Жду я его.
- Ждёшь, значит… – Петро Ефимович задержал взгляд на виднеющихся под ситцевой кофточкой бугорках: – Жениха… ждёшь, и не боишься – в шахту… где одни мужики да парни? А ну, как рассмотрят – красавицу-то такую!
- Мужики с парнями хорошие у нас. Не обидят.
-Это – пока косу твою не видели… распущенную. Да… – Петро Ефимович чуть заметно покраснел, кивнул на Капитолинину грудь: – Не разглядели вот… под косовороткой мальчишеской. Что ж жених-то твой… отпустил тебя в шахту?
- Не отпустил. Велел, чтоб ушла я, – на сортировку.
-Вот что, Капитолина Григорьевна. Матушку твою, Полину Савельевну, я решил перевести в кухарки: лучшего борща, чем она сварит, и в целом свете не попробуешь. А у нынешней нашей кухарки, Лукерьи Гавриловны, по всему видно, руки не с положенного места растут: ежели и сварит борщ-то, – свиньи обижаются, что им это подали… Ну, а ты станешь помогать Анастасии Афанасьевне, жене моей: убрать, постирать… рубахи скроить… что там ещё – по бабьему-то делу. Платить стану – на такое приданое хватит, что ни одной из подруг твоих и не снилось.
-Я на сортировке буду работать.
-Вот упрямая-то! За что тебя твой жених полюбил, строптивую такую! Смотри, Капитолина! Разлюбит! Другую найдёт, – покладистую да покорную, какой должна быть жена. Ну, сама подумай, глупая девка: с твоей ли красотой на сортировке угля работать! В кого ты превратишься – через год-другой! Вернётся жених – и не узнает тебя. И руки болеть будут: какою хозяйкой в хате станешь!
- Не пойду я в горничные к жене вашей.
Петро Тимофеевич закурил новую, окинул девчонку любопытным взглядом. Спрятал усмешку:
-А я сказал – пойдёшь. Работами на шахте я распоряжаюсь. И никто тебя на сортировку угля не примет. Сейчас домой ступай, а завтра с утра – чтоб была у Анастасии Афанасьевны.
Вечером Капа рассказала маманюшке – про неожиданный разговор с управляющим.
Полина Савельевна ответила не сразу… Головою покачала: не сладко у Анастасии Афанасьевны горничною работать. Привередлива да взбалмошна: и то не так… и это нехорошо, – не знаешь, как и угодить ей.
Вздохнула:
- Что ж, Капонька… В хате работать – убирать да стирать – всё же лучше, чем уголь перебирать.
Капа быстро опустила глаза: это мамане ещё не известно, что дочушка лампоносом работала…
-Дай Бог здоровья Петру Ефимовичу, – что позаботился. Спесива Анастасия Афанасьевна… да тебе с нею дружбу не водить, детей не крестить: станешь свою работу выполнять – всё и будет хорошо. Лишь послушай меня: не дерзи хозяйке. Про добро Петра Ефимовича помнить надобно.
Хоть и тяжело, – оттого, что теперь уж не придётся с шахтёрскими лампами в забой спускаться, да Капа и сама понимала, что лампоносом ей больше не работать.
На сортировке нелегко…
Только тревожило Капу другое: если не пойти в горничные к Анастасии Афанасьевне, – управляющий разгневается… И на Капу разгневается, и на маманюшку: прогонит её из кухарок. Вот и доведётся маманюшке на сортировку вернуться.
Смирилась Капитолина: жалко маманюшку.
Про то, чтоб угодить Анастасии Афанасьевне, не думала: просто убирала в комнатах, стирала бельё, – мать всему научила Капу.
Когда хозяйка разбросала выстиранное белье, – в желании найти приметы, что выстирано плохо… – Капа просто опустила глаза. Потом аккуратно сложила простыни, рубахи и рушники.
Так же молча опускала глаза, когда Анастасия Афанасьевна всплескивала руками, поднимала к потолку негодующий взгляд и визжала про пыль под кроватью в супружеской спальне.
Капа знала, что там нет и пылинки. И – просто молчала.
Отправлялась на кухню – помочь маманюшке с обедом.
С Петром Ефимовичем встречались редко.
Настенька всё ж перехватила взгляд, каким Петруша проводил эту девчонку…
Подступила к мужу:
- Так вот зачем ты взял её в дом! Думал, – не догадаюсь?! А вот тебе! – Настя сунула фигуру из трёх пальцев прямо под нос Петру Ефимовичу: – Вот тебе! Завтра же ноги её не будет в моём доме!
Петро Ефимович отвёл пухленькую Настину руку:
- И о чём же ты догадалась?
Спокойный и насмешливый голос супруга обескуражил Настеньку. Она захлопала глазами, но тут же нашлась:
- Решили, Петро Ефимович, привести в дом девку эту… – для своих утех? А я думаю-гадаю: отчего это вы столь щедры! Без меры деньгами разбрасываетесь, – платите девке и её матери столько, что никому и в голову не придёт: платить такие деньги кухарке и горничной! Люди скажут: из ума выжил старик!
Петро Ефимович прошёлся по комнате. Остановился напротив супруги:
- Язык-то прикуси, Анастасия Афанасьевна: оно лучше будет. Больно уж разошлась. Научись сама борщ варить… а заодно – стирать и в доме убирать, вот и не понадобятся нам кухарка с горничною. А я доволен тем, как работают Полина Савельевна и Капитолина. Плачу им столько, сколько считаю нужным. Притом – не из твоего кошелька. Это – запомни. Что до моих лет, – что ж замуж-то шла за старика! Когда венчались мы, мне тридцати пяти не было. Живём мы с тобой второй год. Не стану напоминать, сколько тебе миновало: думаю, – и сама помнишь, что не шестнадцать… И про то помнишь, как матушка твоя переживала, что засиделась ты в девках-то.
- Сам… сам говорил… что я молодая!
Петро Ефимович усмехнулся:
- А дальше? За словами про то, что ты молодая?.. А дальше, Анастасия Афанасьевна, мне приходилось – родне моей и друзьям – говорить про твою неопытность в домашних делах. И оправдывать неопытность эту – тем, что ты молода. Помощницы по дому у тебя хорошие. Ежели тебе не нравятся, – с завтрашнего дня готовить, стирать и убирать будешь сама.
Настя осеклась.
Знала, что Петро Ефимович слов на ветер не бросает.
Ещё не хватало: с горшками-чугунками на кухне… с тряпками-лоханками, – как жена какого-нибудь шахтёра! Даром, что ли, она – на двадцатом году! – замуж вышла за управляющего рудником! Как гордилась, когда Петро Ефимович посватался к ней! Как торжествующе-снисходительно бросила подругам: мол, это вам – лишь бы за кого выйти. А я себе цену знаю!
Что ж… Петруша прав: кухарка хороша.
И горничная эта…
Придраться не к чему.
Пыли под кроватью действительно нет.
И выстиранное бельё – чистейшее… свежестью пахнет.
Вот только…
Взгляд Петрушин, когда он смотрит вслед этой девчонке.
А у неё – глазищи тёмно-карие, как омуты глубокие…
И коса – до пояса.
А Петруша… Петро Ефимович вовсе не стар, – оттого и волнуется Настенькино сердце…
Сердце у Анастасии Афанасьевны не зря волновалось.
Петро Ефимович в неясной досаде понял, что ему хочется видеть кареглазую девчонку.
Даже стал чаще домой заезжать, хоть прежде не торопился: не велика радость – Настины капризы…
На берегу напугал девчонку словами бесстыдными: возвращался из города, а там отмечали с купцами Беловодовым и Шинкарёвым новые поставки угля. Вот и буровил что ни попадя – как впервые пьяный сопляк.
И – вспоминал, как на руках нёс её из реки.
Как рубаха её просвечивалась, вспоминал.
У Анастасии Афанасьевны – именины.
В доме всё вымыто. На кухне наготовлено – как на свадьбу.
Приехали Настины родители.
И братец явился, – как же…
Шурина Петро Ефимович недолюбливал: Родион – бездельник известный… К тому же гулёна.
Продолжение следует…
Начало Часть 2 Часть 3 Часть 5 Часть 6