В паровозомеханическом цеху в эти дни было много работы, и Захар, бывало, лишь поздним вечером вспоминал, что нынче собирался домой идти мимо земской школы… А дома хмурой тучей сидел за столом, устало ронял голову на грудь. Не от работы уставал Захар… Оттого, что столько дней не видел Елизавету Степановну, – уж зима была на исходе, подходила Масленица, а им так и не довелось встретиться. Приходил к домику на Каменном Броде каждое воскресенье, – напрасно…
Не видел горькой растерянности в Таниных глазах, не заметил, что ночью она не отодвинулась стыдливо от него к самой стенке, а несмело положила голову ему на плечо, дыхание затаила…
Как-то возвращалась Танюша из лавки. По-девчоночьи радовалась звонкому пению синиц, подставляла ладошки светлым каплям, что ещё так робко спадали с концов блестящих сосулек, и сердечко билось – в предчувствии, что со скорою весною свершится какая-то тайная радость… Знала лишь Танюша, что желанная эта радость связана с Захаром.
Уже недалеко от дома догнала её Василиса Игнатьевна, жена Кружилина, рабочего котельного цеха. Жили Кружилины по соседству с Татьяниными родителями. Поклонилась Василиса со скрытою насмешкой:
-Здорово дневала, Татьяна Матвеевна! Как хозяйствуется в новом доме? Справляешься? Мужу угождаешь?
Таня улыбнулась:
- Справляемся.
- То-то я смотрю, – захлопоталась. Даже родителей забыла, – уж сколько тебя не видно на нашей улице. Мать скучает, – только и разговоров, что о тебе. Либо Захар не пускает к отцу с матерью?
-Дел много по дому. Сказал Захар Алексеевич, что в Прощёное воскресенье сходим к родителям.
- Ну, да, ну, да… Дел по дому много. Наслышаны, как ты пылинки сдуваешь с Захара Алексеевича… Как все желания его угадываешь. – Василиса Игнатьевна вздохнула: – Смотри лишь, чтоб старания твои не напрасными были.
-Почему – напрасными? – не поняла Таня.
- К слову я это… Знаешь, как бывает-то,– уклончиво ответила Василиса. И всё же не сдержалась: – Говорят про твоего-то… Говорят, что по воскресеньям ходит он на Каменный Брод.
Таня приостановилась:
- На Каменный Брод?..
- У кумы моей, Дарьи Ивановны, двоюродная сестра на Каменном броде живёт. Рассказывала, что к любушке ходит Захар твой. Что встречались они с нею ещё до вашей свадьбы. Видно, – не прошла любовь-то.
Почему-то умолкли весёлые синицы… И светлые капли уже не звенели… Ничего не ответила Танюша Василисе, лишь кивнула:
- Некогда мне, Василиса Игнатьевна.
И торопливо пошла к дому. Не заметила, как поскользнулась на подтаявшем льду, едва не упала… но – удержалась.
А дома… Во дворе, развешанные на крепко натянутой верёвке, сушились на солнышке выстиранные Захаровы косоворотки. А в доме, в их с Захарушкой доме, всё сияло её, Танюшиной, чистотой: льняные занавески на окнах, скатерть на столе, яркие и весёлые домотканые половички… В печи томились щи, – Захар любит такие, чтоб подольше томились. Танюша приподняла крышку на деревянной кадке, осадила подошедшее тесто… На сердце спокойно стало. Кому не известно, что Василиса – мастерица разносить небылицы… Ещё и от себя наговорит, – с три короба. Её разве переслушаешь!.. А Захар говорил, что в цеху много работы, – даже по воскресеньям. Домой возвращается поздно, и ладони его пахнут паровозным железом и дымом.
А в воскресенье, после обеда, – сама не знала, почему… – вдруг отправилась на Каменный Брод. Ещё издалека увидела Захара. Замедлила шаги, – ноги в коленках вдруг подкосились. Держалась обеими руками за ствол тополя, смотрела вслед Захару… а в глазах темнело. Сквозь темноту эту видела, как подошёл он к калитке… Как со двора вышла женщина в наброшенной на плечи кружевной шали, как обнял её Захар…
Не помнила Таня, как домой дошла. Опустилась на лавку у стола, безотрадно уронила руки на колени… Так и просидела, пока не вернулся Захар. И не было сил – подняться ему навстречу. Захар тревожно всмотрелся в её лицо:
- Татьяна?.. Чего в темноте сидишь? Либо случилось что?
От его встревоженного, самого родного голоса у Тани перехватило дыхание, – будто слёзы душили её… Она зажгла лампу, собрала на стол. Подала чистый рушничок. Захар взялся, было, за ложку, но тут же отложил её. Снова с беспокойством спросил:
- Не захворала ли? Не жар ли у тебя, Таня? Сколько раз говорил тебе: не выбегай к колодцу неодетая! Зима на дворе! Что ж ты непослушная такая! Приляг, а я тебе чаю чабрецового заварю сейчас. С мёдом.
Таня покачала головой… и вдруг горько расплакалась. Захар озадаченно нахмурил брови. Сел рядом с нею, хотел обнять. А она отстранила его руки. Сквозь безутешные всхлипы сказала:
- Ты, Захар Алексеевич… Ты сюда приводи её. Что ж ты… по чужим-то домам… коли свой у тебя есть. А я уйду, – завтра уйду, лишь рассветёт. Раз… любишь ты её.
Захар поднялся. Закурил.
-Ясно. С Василисою виделась? Ты б, Татьяна, поменьше слухала балаболку эту.
-Сама видела, Захарушка… Захар Алексеевич. Уйду я… к своим уйду. Не стану мешать тебе.
Захар вспыхнул.
- Ты… ты вот что, Татьяна. Чтобы слов этих, – про то, что к своим уйдёшь, – я больше не слышал. И впредь не смей за мною вслед ходить. Ну… а раз видела, раз знаешь… Что ж мне сказать-то тебе… Нелюба ты мне. Девчонкою нравилась. Хотел полюбить тебя… Думал, – после свадьбы так и случится. И зажили мы с тобою ладно… Да только не люблю я тебя, Таня.
Таня подняла глаза:
- Как же мы… Захар Алексеевич… Что же теперь…
- Венчаны мы с тобою. Поэтому говорю: про то, что к матери с отцом уйдёшь,– чтоб я не слышал больше. Ты жена моя, у нас с тобою дом. И… – Захар всё же обнял её, к себе прижал: – Я тебя никуда не отпущу. Чтобы ты, венчаная мне жена, жила у родителей, – одна, без меня, я не дозволю такого.
- А… она, Захар Алексеевич?
Захар не ответил.
- Поздно уже. Давай спать. Мне на смену с зарёю. Ты стирать собиралась, – я воды тебе наношу, чтоб ты к колодцу не выходила.
В постели она прижалась к нему, словно искала защиты от случившейся – такой горькой, такой неожиданной – беды. Захар поцеловал её волосы, заботливо укрыл пуховым одеялом:
- Спи.
И уже в полудреме слышал, как она горестно всхлипывает во сне. А перед самой зорькой проснулся: вдруг почувствовал, как Танюша потянулась к нему. И он поднял её тонкую рубашку…
А потом обеих сморила сладкая дрема, – до самого заводского гудка…
Когда уходил на завод, задержался у порога. Усмехнулся,– как-то виновато… будто застенчиво:
- Блинов-то к ужину напеки, хозяйка. Масленица началась.
Продолжение следует…
Начало Часть 2 Часть 3 Часть 4 Часть 5
Часть 6 Часть 7 Часть 8 Часть 9 Часть 11
Навигация по каналу «Полевые цветы»