Нина, опустив глаза, сидела в кабине трактора. Потом подняла глаза. Иван увидел её влюблённый взгляд. Боже! Как же до боли знаком этот взгляд! Кинулся в кабину трактора и жадно поцеловал Нину.
В эту ночь была у них любовь. Нина тихо говорила:
– Будут осуждать нас, Ваня. С тремя детьми берёшь. Конечно, осудят. А я вижу, ты вроде серьёзно ко мне относишься.
Иван обнял Нину:
– Конечно, серьёзно. Ну чего столько времени зря теряем?! Жизнь – раз и нет её. Мама с отцом у меня враз повалились. Вот она, жизнь. Надо, Нина, успевать жить. Самые простые слова говорю, проще нельзя сказать, а вот – говорю, как думаю. А дети твои мне в радость. Даст Бог, будут потом вспоминать меня добрым словом. Ради детей люди живут, это понятно, но друг дружку тоже надо поспевать любить. Любовь ты моя, Нина.
Сказочной была эта ночь для влюблённых Ивана и Нины. Сколько сказок, романов, повестей о любви написано! А люди вновь и вновь, каждый для себя, познают любовь. Можно, конечно, назвать это чудом, счастьем, но это выше, выше, выше, – думал Иван. И казалось ему, что каждая звёздочка на небе видит их с Ниной счастье.
Вы читаете продолжение. Начало рассказа здесь
***
Широкую свадьбу гулять не стали, собрались самые близкие. Но деревенские люди были рады, что соединились два человека. Верка-сплетница и та, протараторив чё попало, угомонилась. Люди и это отметили, ведь всех поносит подряд, а тут остепенилась, неспроста это… Редко деревенский человек улыбается, извечная надсадная работа на земле, а от любви Ивана и Нины народ улыбался.
Иван возил зерно на элеватор. Вспоминал, как жил один, похоронив родителей. Тихо, одиноко в доме, тоска давит. Брал швабру и мыл полы, хозяйство, кроме кур, не держал. И из не хотелось, но – оставил. Яичница – самая холостяцкая еда, беда и выручка эти яйца.
За курами много не надо ухаживать. Корову сразу продал вместе с телёнком – смешной такой, ушастенький, Пузырьком назвал его. Жаль было расставаться со скотиной, но он один, работа в колхозе, некогда ухаживать. Молоко у соседки покупал, нельзя деревенскому жителю без молока. Суп варил, такой, как у мамани, не получался. Не выходило. Вроде та же капуста, картошка, лук, свининка, нет, как у мамы не получалось. Мама в печи суп томила в чугунке, а Иван быстро на плитке, вот и не такой вкусный, ладно, сойдёт…
Варить приходилось поздно вечером, когда с работы приходил. Утром не получалось, надо на работу идти, а вставать, как маманя, в четыре утра да варить суп не хотелось. Лучше поспать. Именно во сне спасение, ни о чём думать не надо. Тоска меньше гложет. Думал: «Нина уехала, вышла замуж. Я один живу. А как женишься, если не любишь. Ну как?»
По утру, когда суп уже остывал, Иван опускал кастрюлю в холодный погреб. Сделан он был из камня. Предки с реки камня наносили, тяжело было таскать, но люди были крепкие, погреб глубокий. Холодно в нём всегда. Мама, бывало, мясо свежее посолит и туда спускает, долго хранится. Вот теперь и сало солёное здесь, и огурцы солёные, квашеная капуста.
Всё самому приходилось теперь делать. «Вот женщинам достаётся! А иные мужики, те, что жён бьют, не ценят это всё. Это ж какую заботу о человечестве женщина несёт! А тут один как сыч».
Глянет, бывало, Иван на чугунки, которые возле печи стоят, посуду разную, утварь, одно слово, старья много. «Мама не выкидывала, и я не буду, – память. Сколько всего человеку надо, а одному совсем мало надо, суп и тот неделю, бывает, ем. А когда? Вечером уставший придёшь, ленишься подогреть, бухнешься на кровать. Мать честная, утро уже, на работу бежать надо. Выпьешь молока с краюхой хлеба, и – бежать.
Молоко всегда у порога, соседка Елизавета Прохоровна оставляет. С вечера молока попил, потом утром, вот и сытый. Тятя рассказывал как маму откармливал, когда с войны вернулся. Вот подумать, совсем нечего поесть было, мама на одних сушёных грибах жила. Мама всё вздыхала, говорила, вот бы в войну так досыта молока с хлебом поесть. Мечтала булку белого хлеба одна съесть. Отец, бывало, обнимет мать, чего-то ей всё на ухо шептал, она улыбалась, говорила, да ну тебя, лешак, а сама всё время только на батю и смотрела, а он на неё. Вот какая любовь!
Я, наверно, не женюсь, потому как видел как родители друг дружку любят. А у Лёшки Костылёва отец мать лупил постоянно, так и Лёшка стал свою молодую жену поколачивать. Не выдержал, сцепился с ним, навалял ему, не хотел, но навалял, может хоть маленько Клаве, его жене, продых будет. Подходила намедни, говорила спасибо. А я и сказал ему только правду. Про мать его с отцом, что он такой же, как отец его, изверг. Кухонный боксёр, правильно люди говорят. И вот уже месяц прошёл, не трогает. Наверно до первой пьянки, но ничего, ещё врежу если потребуется.
Есть, которые меня осудят. Та же Верка будет орать – не вмешивайся! Пусть убивают человека, а вмешиваться нельзя. Нет уж, Вера. Буду вмешиваться, хотя до паскудства неприятно это всё, а что делать?!..»
За эти десять лет, что Нина жила в городе, о чём только не передумал Иван. Ох, до чего же плохо одному! Хорошо, баня есть, напаришься, отпускает тоска. Мужики потом самогон пьют, или пиво с города привозят. «А я вот мало пью… Бутылку пива после бани. А монахи – всю жизнь одни живут. Понятно, что с верой в Бога живут, а семьи – нет. Ну что, в монахи идти? Так надобно по глубокой вере в Бога идти, а я в монахи не готов, я слаб в вере, слаб.
Целыми годами я один, сплошная работа, дом, одиночество. И нет просвета в небе моей жизни, тучки белые есть на небе, это, наверно, люди, которые меня поддерживают. Но серых туч тоже хватает. Где ты, просвет? Так и маются мужики да бабы от одиночества.
Но в жизни и ясные дни бывают. И такой ясный день наконец наступил. Боже! Сколько ждёт его человек, терпение порой совсем иссякает. Будто перестаёт течь ручеёк жизни. И вдруг – вот оно, счастье!..»
Иван остановил машину, припал к рулю головой. «Боже, теперь Нина со мною, моя Нина, я счастлив! Как же я ждал тебя, моя ненаглядная Нина, как ждал, все глаза проглядел. А ты вот она, рядом со мною. Моя Нина. Мой свет в окне».
***
Именно в этот день, когда Иван вспоминал свою одинокую жизнь, Нина сообщила, что у них будет маленький. Муж взял жену на руки, долго целовал, и Нина уже просила, чтобы опустил её на землю, что надо бы и поесть всем, но Иван ещё маленько всё же подержал Нину на руках, не хотелось её отпускать.
Иван посмотрел на вечернее небо, туч не было, красивое было небо. Хоть иногда надо башку свою вверх задирать, да любоваться мирозданием. А то возгордился человек, дела важные, деньги зарабатывать тебе надо. А кто ты есть без природы? Что? Вот и задумайся!
– Еремеем назовём сына, – сказал Иван жене.
Нина одобрительно кивнула в ответ, только и сказала:
– Нынче так детей никто не называет. Может, старообрядцы только…
Иван отвечал:
– Давно это было. И был в нашей родове Еремей. Хороший, бают, был человек. Не только для себя жил, людям помогал. Я подумал сначала Кондратом назвать, но Еремеем – лучше. Я сегодня в дороге думал о тебе Нина, о нас думал… Не обижайся, отец. Следующего Кондратом назову.
Нина улыбнулась:
– Ты уж о следующем думаешь. Этого надо ещё родить.
Иван улыбнулся:
– А чё нам, поди, не война, и в войну люди рожали. Ночь тёмная, разберёмся, чего нам делать.
Нина посмотрела на мужа влюблёнными глазами:
– Да. Как скажешь, Ваня.
Иван обнял Нину. Жизнь…
Продолжение следует Начало здесь
Project: Moloko Author: Казаков Анатолий
Другие истории этого автора этого автора здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь
Книга Анатолия Казакова здесь