Дверь лифта захлопнулась с таким звуком, будто хлопнула крышка гроба. Я начала паниковать и задыхаться.
— Лифт старый, — проговорила я вслух, больше для себя, нажимая кнопку четвертого этажа. — Просто старый... Я выживу и в этот раз
Кабина дёрнулась и поехала вверх с противным скрипом. Я сжала сумку с нотами — завтра премьера, мой дебют в главной роли, а я здесь, в этом проклятом доме на Гороховой, потому что какой-то человек утверждает, что может быть моим братом. Потому что я всё ещё не могу отпустить эту мысль: кто я, откуда, чья кровь течёт в моих венах.
Лифт остановился между вторым и третьим этажом. Резко, с таким стуком, что я вскрикнула.
Свет мигнул и погас. На секунду. Потом зажёгся снова, тусклый, желтоватый.
— Нет, — прошептала я. — Нет, нет, нет.
Я стала яростно нажимать кнопку вызова. Ничего. Панель с кнопками была холодной и мёртвой.
— Помогите! — закричала я, стуча кулаками по дверям. — Кто-нибудь!
Тишина. Только гул где-то в шахте и стук моего сердца. Я закрыла глаза, стараясь дышать. Клаустрофобия — мой старый враг. Он подползал сейчас, холодный и липкий, сжимая горло.
Двери лифта внезапно раздвинулись на сантиметр, и в щель проскользнула маленькая фигурка. Девочка. Лет пяти. В розовом платьице, с растрёпанными светлыми косичками и огромным плюшевым зайцем в обнимку.
Она посмотрела на меня большими серыми глазами, без страха, скорее с любопытством.
— Мы застряли? — спросила она тихо.
Я кивнула, не в силах выговорить слово. Воздуха не хватало. Стены сдвигались.
— Я Маруся, — сказала девочка. — А вас как зовут?
— А... Алиса, — выдавила я.
— Вы плачете, Алиса?
Я провела рукой по щеке — она была мокрой. Я и не заметила.
— Мне страшно, — призналась я, и голос мой предательски задрожал.
Маруся подошла ближе и села на пол, прислонившись к стене. Посадила зайца рядом.
— Мама говорила, когда страшно, надо петь. Тогда страх убегает.
— Твоя мама умная, — пробормотала я, опускаясь рядом с ней на холодный пол. Колени подкашивались.
— Мамы нет, — просто сказала Маруся. — Она ушла навсегда.
И в её голосе не было надрыва, только констатация факта. От этого стало ещё больнее.
— Прости, — прошептала я.
Мы сидели в тишине. Минуту. Две. Свет снова мигнул. Маруся прижалась ко мне.
— Спойте, — попросила она вдруг. — Пожалуйста. Как мама.
— Я не знаю, что петь, — сказала я честно.
— Спойте что-нибудь своё.
Я закрыла глаза. В голове, как всегда в моменты паники, зазвучала она. Та мелодия. Та, что приходила ко мне в день моего восемнадцатилетия, в самый важный экзамен в консерватории. Та, что я никому никогда не играла. Она была моей тайной, моим стыдом, моим наваждением. Простые, чистые ноты, складывающиеся в грустную, бесконечно нежную колыбельную. Без слов. Только звук.
Я начала тихонько напевать. Сначала едва слышно, боясь собственного голоса. Потом чуть громче. Ноты лились сами, как будто кто-то водил моими губами.
Я пела, глядя в потолок, забыв на секунду о тесных стенах, о завтрашней премьере, о брате, которого, возможно, нет. Пелa что-то глубинное, чужое и одновременно своё.
Когда я закончила, наступила тишина. Я обернулась к Марусе.
Девочка смотрела на меня широко раскрытыми глазами. В них был не детский, а какой-то древний, всепонимающий ужас. Её маленькие пальцы впились в мех зайца.
— Мама, — выдохнула она.
— Что? — не поняла я.
— Мама тоже это пела, — проговорила Маруся чётко, не отрывая от меня взгляда. — Перед тем как ушла навсегда. Она сказала... — Девочка замолчала, её губы задрожали.
— Что она сказала, Марусенька?
— Она сказала, что эту песню знают только двое: она... — Маруся сделала глубокий вдох, — и та женщина, которая будет петь вместо неё.
Ледяная волна накатила снизу, от пола, сковала всё тело. В ушах зазвенело.
— Это... невозможно, — прошептала я. — Я эту мелодию... я её сочинила. Сама. Никто...
Но даже как я говорила это, в памяти всплывала дата. Тот самый день. Восемнадцатилетие. Экзамен. И странная, внезапная тоска, накатившая посреди игры Шопена. И эти ноты, пришедшие как наваждение. А через неделю — письмо от приёмных родителей. «Дорогая, мы думаем, ты должна знать. Ты просила найти информацию о твоей биологической матери. Мы узнали... Она умерла в день твоего рождения. Она была донором органов».
Я вскочила, задев головой за стену лифта.
— Когда? Когда твоя мама пела это? — мой голос сорвался на крик.
Маруся съёжилась.
— Перед тем как ушла в больницу. Она обняла меня и пела. А потом сказала эти слова.
— В какой день? Какого числа? — я почти не дышала.
Маруся задумалась, нахмурив лобик.
— Мне было четыре года. Это было... в субботу. Папа плакал.
Я медленно, как в кошмаре, достала телефон. Камера, альбомы. Я листала дрожащими пальцами, нашла то самое фото — я в платье для выпускного, с тортом. Дата на экране. Тот самый день.
День её смерти. День, когда моя биологическая мать умерла. И день, когда мне впервые пришла эта мелодия.
Меня вырвало.
Резко, некрасиво, в угол лифта. Я упала на колени, давясь слезами и желчью.
— Вы больны? — испуганный голосок над ухом. Маленькая рука легла мне на спину.
— Я не знала её, — рыдала я, не в силах остановиться. — Я никогда не знала свою мать. Она бросила меня в роддоме. Как она могла... Как эта песня...
— Мама не бросала, — вдруг твёрдо сказала Маруся. — Она хотела, чтобы я жила. И чтобы кто-то другой жил. Она так сказала папе. «Часть меня будет жить, и она найдёт тебя».
Я подняла голову, смотря на девочку сквозь слёзы.
— Что ты говоришь?
— Я не всё помню, — призналась Маруся. — Но папа иногда плачет и говорит с её фотографией. Он говорит: «Прости, что не уберёг. Но твоя музыка жива, я это слышу».
Внезапно лифт дёрнулся. Свет вспыхнул ярче. И с жужжанием, медленно, будто нехотя, двери разъехались.
Мы были на третьем этаже. В проёме стоял мужчина лет тридцати пяти, бледный, с тёмными кругами под глазами. Он смотрел на Марусю, потом на меня, на моё испачканное лицо, на мои дрожащие руки.
— Папа! — Маруся выскочила из лифта и бросилась к нему.
Он подхватил её, прижал, но его взгляд не отрывался от меня.
— Вы... — он начал и замолчал.
— Я... я застряла с вашей дочерью, — проговорила я, с трудом поднимаясь. Ноги не слушались. — Извините за вид.
— Маруся, что случилось? — спросил он у дочери, но смотрел на меня.
— Алиса пела мамину песню, — тихо сказала Маруся, зарывшись лицом в его шею.
Воздух вырвался из его лёгких, как будто его ударили. Он побледнел ещё больше.
— Что? — только и смог выговорить он.
Я вышла из лифта. Шагала неуверенно, как пьяная.
— Я не знаю, что это было, — сказала я, и голос снова предательски задрожал. — Эта мелодия... она у меня в голове. Уже десять лет. Я её никому не играла. Я думала, я её сочинила.
Он молчал. Смотрел на меня так, будто видел призрак.
— Вы кто? — наконец спросил он хрипло.
— Алиса Соколова, — сказала я. — Пианистка. Я... — я сделала глубокий вдох, — я родилась тридцать лет назад. В тот же день, когда умерла женщина, ставшая моим донором органов. Моя биологическая мать.
Тишина в коридоре была абсолютной. Потом он медленно, очень медленно поставил Марусю на пол.
— Иди в комнату, солнышко. Налей себе сок.
— Но, папа...
— Иди, пожалуйста.
Девочка послушно поплелась в квартиру, обернувшись на пороге. Её испуганный взгляд метнулся от отца ко мне.
Когда дверь закрылась, мужчина облокотился о стену, провёл рукой по лицу.
— Елена, — прошептал он. — Боже мой, Елена.
— Это её имя? — спросила я, и комок в горле сдавил так, что стало больно.
Он кивнул, не глядя на меня.
— Вы получили... что? — он не мог подобрать слов.
— Почку, — выдохнула я. — Мне пересадили почку. В восемнадцать лет. После аварии.
Он зажмурился.
— Она была композитором? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— Самоучкой, — проговорил он, открывая глаза. В них стояли слёзы. — Она сочиняла музыку для Маруси. Колыбельные. Ту... ту самую она назвала «Колыбельной для вечного сна». Сочинила, когда узнала, что больна. Что шансов нет.
Я прислонилась к стене напротив него. Мир качался.
— Она говорила странные вещи перед операцией, — продолжил он, голос его срывался. — Говорила, что если часть её будет жить в другом человеке, то её музыка тоже будет жить. Что она найдёт способ передать её. Я думал, это бред, боль, лекарства...
— Она передала, — прервала я его. — Она передала. Я слышу её. Каждый день. Десять лет.
Мы стояли друг напротив друга в гулком коридоре старого дома — двое незнакомцев, связанных мёртвой женщиной и песней, которой не должно было существовать.
— Войдите, — вдруг сказал он. — Пожалуйста. Я... у меня есть её записи.
Я должна была сказать «нет». Должна была бежать. У меня завтра премьера, жизнь, карьера. Я не должна была соваться в это горе, в эту чужую трагедию.
Но ноги сами понесли меня за ним в квартиру.
Она пахла старой древесиной, книгами и тихой печалью. Везде были следы ребёнка — игрушки, рисунки на холодильнике. И следы её — фотографии на стенах. Молодая женщина с такими же, как у Маруси, серыми глазами и светлыми волосами. Она улыбалась. На одной фотографии она была беременная, на другой — с крошечной Марусей на руках.
На стареньком пианино в углу стояла ваза с засохшими полевыми цветами.
— Это её, — сказал мужчина, видя мой взгляд. — Она играла. Самоучка, но... у неё был дар.
Он подошёл к комоду, открыл ящик, достал старый диктофон.
— Она записывала. Для Маруси. Чтобы... на случай, если её не станет.
Его руки дрожали, когда он нажимал кнопку.
Сначала была тишина, потом шорох, потом лёгкий кашель. И голос. Тихий, немного хрипловатый от болезни, но невероятно нежный.
«Марусенька, моя радость. Если ты это слышишь, значит, мама не смогла сама тебе спеть. Но я всегда с тобой. Послушай...»
И началась она. Та самая мелодия. Та самая последовательность нот. Только в её исполнении она звучала ещё печальнее, ещё пронзительнее. Она пела без слов, просто на «а-а-а», как и я.
Я схватилась за спинку стула. Во рту пересохло. Это было... это было как услышать собственный голос из прошлой жизни.
Запись продолжалась. Мелодия закончилась. Тишина. Потом шёпот, уже еле слышный:
«...и помни, моя девочка. Эту песню знаем только мы с тобой. И та женщина... та, которая будет петь вместо меня. Когда она придёт, ты узнаешь её. По этой песне. Она будет частью меня. И она найдёт тебя. Обязательно найдёт...»
Щелчок. Конец записи.
Я не помню, как оказалась на полу. Я просто рухнула, обхватив голову руками. Рыдания вырывались наружу, дикие, неконтролируемые. Десять лет я носила в себе чужую песню. Десять лет я думала, что это моё, моё единственное, настоящее. А это было письмо. Прощальное письмо от матери, которую я никогда не знала, к дочери, которую она любила. А я... я была всего лишь почтальоном. Носителем. Конвертом из плоти и крови.
— Зачем? — всхлипывала я, не в силах остановиться. — Зачем она это сделала? Зачем дала мне это? Я не знала её! Я не хотела!
Надо мной склонился отец Маруси. Он не трогал меня, просто сидел рядом, сгорбившись.
— Она хотела, чтобы её музыка жила, — тихо сказал он. — И она жива. В вас.
— Это не моя! — крикнула я, поднимая искажённое слезами лицо. — Это её! И она не для меня! Она для Маруси! А я... я просто украла её! Украла, даже не зная!
— Вы не украли, — раздался тихий голосок.
Маруся стояла в дверях, держа в руках стакан сока. Её большие глаза смотрели на меня без осуждения.
— Мама передала вам. Чтобы вы передали мне. Когда придёт время.
— Но время не пришло! — почти завыла я. — Я не должна была здесь быть! Я застряла в этом проклятом лифте! Это ошибка!
— Нет ошибок, — сказала девочка с простотой, доступной только детям. — Мама вас позвала. И вы пришли.
Она подошла, поставила стакан на пол и села рядом со мной. Положила свою маленькую ладонь на мою дрожащую руку.
— Не плачьте, Алиса. Мама не любила, когда плачут.
Я смотрела на эту маленькую девочку, на её серьёзное личико, и чувствовала, как что-то внутри рвётся на части. Всё, во что я верила. Вся моя выстроенная, контролируемая жизнь. Вся моя музыка, которая вдруг оказалась не моей.
Я выдернула руку и встала. Пошатнулась.
— Мне нужно идти. У меня... завтра премьера.
Отец Маруси поднялся.
— Премьера? — переспросил он.
— Да. Мюзикл. Главная роль. — Я говорила автоматически, вытирая лицо рукавом. — Я должна... я должна репетировать. Думать о роли.
Я почти бегом направилась к выходу. Мне нужно было бежать. От этой квартиры, от этой девочки, от этого голоса из диктофона. От правды, которая оказалась страшнее любой лжи.
— Алиса! — окликнул меня мужчина.
Я обернулась на пороге.
— Она... Елена. Она была бы счастлива, что её музыка звучит в таком театре, — сказал он. В его глазах была неподдельная боль и что-то ещё... благодарность?
Я ничего не ответила. Выбежала в подъезд, вниз по лестнице, не заходя в лифт. Выскочила на улицу, в прохладный вечерний воздух.
И только когда я села в такси, когда дома мелькнули за окном, я позволила себе снова зарыдать. Тихо, чтобы водитель не слышал.
В кармане пальца нащупала сложенный листок. Я вытащила его. На клочке бумаги, явно вырванном из детского блокнота, был нарисован неумелый цветок. А ниже детскими печатными буквами: «СПАСИБО, ЧТО ПРИШЛИ. МАРУСЯ».
И номер телефона.
Я сжала бумажку в кулаке, прижала к груди и закрыла глаза.
А в голове, назло, против моей воли, снова зазвучала та самая колыбельная. Теперь я знала её имя. «Колыбельная для вечного сна».
И знала, что никогда, никогда больше не смогу её играть.
Театр «Модерн» гудел, как гигантский растревоженный улей. Завтра премьера. А я стояла перед зеркалом в своей гримёрке и не узнавала отражение. Глаза заплывшие, щёки бледные, на губах — ни намёка на ту уверенную улыбку Алисы Соколовой, восходящей звезды.
Стук в дверь заставил меня вздрогнуть.
— Войдите.
Вошел Дмитрий, наш режиссёр. Увидев меня, его широкое улыбающееся лицо помрачнело.
— Боже, Алиса, ты выглядишь ужасно. Не заболела? Голос не пропал?
— Нет, — прошептала я, отвернувшись к зеркалу. — Всё в порядке.
— «Всё в порядке» не выглядит вот так, — он подошёл ближе, положил руки мне на плечи. Его отражение в зеркале было озабоченным. — Послушай, я знаю, это твой дебют в главной роли. Нервы. Но ты же профессионал. Выходи на сцену, и всё уйдёт. Музыка спасёт.
*Музыка спасёт.* Горькая ирония сжала мне горло.
— Дмитрий, а что если музыка... не твоя?
Он нахмурился.
— О чём ты? Мы полгода репетировали. Это твоя партия. Твои аранжировки.
— Нет, я не об этом, — я махнула рукой, встала и отошла к окну. — Забей. Просто нервы.
— Хорошо, — не стал настаивать Дмитрий, но в его голосе зазвучала тревога. — Генеральная через два часа. Будь готова. И, Алиса... позаботься о себе. Тебе нужно сиять, а не угасать.
Когда дверь закрылась, я достала из кармана тот самый смятый листок с детским рисунком. Цветок. «Спасибо, что пришли». Номер телефона.
Моя рука сама потянулась к телефону. Я набрала номер. Пальцы дрожали.
Трубку взяли после первого гудка.
— Алло? — мужской голос, усталый, тот самый. Андрей.
Я не могла вымолвить ни слова.
— Алло? Кто это?
— Это... Алиса, — наконец выдавила я.
На том конце наступила тишина. Потом тяжёлый вздох.
— Я думал, вы больше не позвоните.
— Я и сама так думала, — голос мой предательски задрожал. — Я... я не могу. Я не могу перестать об этом думать.
— О мелодии?
— Обо всём. О ней. О Марусе. О том, что я ношу в себе часть вашей жены, и эта часть... поёт.
Снова тишина. Потом он тихо сказал:
— Маруся спрашивает о вас каждый час. «Когда Алиса придёт снова? Она споёт ещё?»
У меня перехватило дыхание.
— Не говорите ей так. Пожалуйста. Я не могу... быть этой «заменой». Я не её мать.
— Она и не ждёт мать, — голос Андрея стал твёрже. — Она ждёт... проводника. Мост. Как говорила Елена.
— Я не мост! — почти крикнула я, и тут же спохватилась, понизив голос. Гримёрка не была звуконепроницаемой. — Я живой человек! С своей жизнью! Своей карьерой! У меня завтра премьера, а я не могу вспомнить ни одной ноты из партии! Всю ночь мне снилась эта ваша колыбельная! Она вытесняет всё!
— Приходите, — вдруг сказал он. Просто и без обиняков.
— Что?
— Приходите. Сегодня. Посмотрите на её ноты. Послушайте другие записи. Может быть... Может быть, это не проклятие, а ключ. К пониманию.
— Это ключ к сумасшествию! — прошептала я. — Я слышу музыку мёртвой женщины. В своей голове. Это ненормально!
— Она не мёртвая, Алиса, — тихо сказал он. — Часть её жива. В вас. И она хочет быть услышанной.
Я разорвала связь. Бросила телефон на столик, как раскалённый уголь. Руки тряслись.
«Часть её жива. В вас.»
Генеральная репетиция была кошмаром.
Я вышла на сцену, и знакомый до боли зал, тёплый свет софитов, лица оркестрантов — всё это казалось чужим, картонным. Я села за рояль. Мои пальцы, эти предательские пальцы, которые всегда знали, что делать, легли на клавиши. И замерли.
Дирижёр дал вступление. Оркестр заиграл. Моя партия. Первые аккорды.
Я должна была вступить. Но вместо нот мюзикла в голове зазвучала *та* мелодия. Тихая, настойчивая, живая. «Колыбельная для вечного сна».
— Алиса! — услышала я шипение Дмитрия из-за кулис.
Я вдавила клавиши. Не те. Фальшивая нота резанула воздух. Оркестр споткнулся, смолк.
Тишина в зале была оглушительной.
Я подняла глаза. Видела замешательство на лицах музыкантов, раздражение дирижёра, ужас в глазах Дмитрия.
— Простите, — прошептала я в микрофон. — Повторим.
Мы начали снова. И снова — та же история. Моё внимание расползалось, как песок сквозь пальцы. Я путала пассажи, сбивалась с темпа. Это была не репетиция, а публичная казнь.
После пятой неудачной попытки Дмитрий взбежал на сцену. Его лицо было багровым.
— Всё! Перерыв! Алиса, в мой кабинет. Сейчас же!
Я шла за ним, как приговорённая к расстрелу. За спиной чувствовала тяжёлые взгляды. Шёпот.
Дверь кабинета захлопнулась с такой силой, что задрожали стёкла.
— Объясни мне, что, чёрт возьми, сегодня происходит?! — Дмитрий не кричал. Он говорил сквозь зубы, и это было страшнее любого крика. — Ты два месяца была безупречна! А сегодня ты... ты как будто в первый раз видишь ноты!
— Я не могу сосредоточиться, — сказала я, глядя в пол.
— На что? На что нужно сосредоточиться, кроме своей работы, своей мечты, своего прорыва?! — он ударил кулаком по столу. — Инвесторы в зале! Критики! Завтра премьера, а ты разыгрываешь фарс!
— Это не фарс! — вырвалось у меня, и я подняла на него глаза. — У меня в жизни... случилось кое-что. Важное. Страшное.
— Что важнее этого? — он развёл руками, указывая на стены театра. — Ты всю жизнь к этому шла! И теперь, на пороге, ты сворачиваешь в какую-то... мелодраму!
— Это не мелодрама! — закричала я, и слёзы, которые я сдерживала весь день, хлынули потоком. — Я узнала, что моя мать... моя биологическая мать умерла, когда я родилась! И она была донором! Мне пересадили её почку! И теперь я узнала её дочь! Маленькую девочку! И я слышу музыку, которую сочинила моя мать, её настоящая дочь её никогда не услышит, а я слышу каждый день! Понимаешь?! Я ношу в себе память чужого человека! И эта память поёт!
Я выпалила всё на одном дыхании, рыдая, не обращая внимания на его меняющееся лицо — от гнева к изумлению, потом к недоумению и, наконец, к какой-то жалости.
— Боже мой, Алиса, — тихо сказал он после паузы. — Это... это тяжёло. Но завтра премьера. Ты должна взять себя в руки. Отложи это. После завтрашнего дня разберись со своими... призраками.
— Они не призраки! Они настоящие! — всхлипнула я. — И эта девочка... она ждёт. Она думает, я пришла вместо её матери.
— А ты и пришла, — сухо заметил Дмитрий. — Ты пришла играть в мюзикле. Играть свою музыку. А не чью-то ещё.
*Свою музыку.* Эти слова прозвучали как насмешка.
— Я не знаю, что моё, а что нет теперь, — прошептала я.
— Алиса, — Дмитрий подошёл, опустил руку мне на плечо. — Я не могу позволить тебе выйти в таком состоянии. Это профнепригодность. Риск для всего проекта. У нас есть вторая пианистка, Катя. Она готова.
Ледяной ужас сковал меня.
— Ты... ты меня снимаешь с роли?
— Я даю тебе выбор. Либо ты успокаиваешься, берёшь паузу до завтра и выходишь блестящей, как можешь. Либо... я обязан поставить Катю. Ради шоу.
Я смотрела на него, и мир вокруг поплыл. Вся моя жизнь, все годы труда, мечты о сцене — всё это рассыпалось в прах из-за колыбельной мёртвой женщины и её дочери.
— Я... я попробую, — выдохнула я.
— Хорошо. Иди домой. Выпей успокоительного. Выспись. И забудь обо всём, кроме музыки. *Нашей* музыки.
***
Но забыть я не смогла.
Я сидела в своей пустой, стерильно чистой квартире (я всегда ненавидела беспорядок, он напоминал мне о хаосе внутри), и тишина давила на уши. И в этой тишине снова зазвучала она.
Я зажмурилась, заткнула уши. Бесполезно. Она звучала *изнутри*. Не в ушах, а где-то в глубине грудной клетки, там, где билось сердце и жила чужая почка.
В ярости я вскочила, подбежала к роялю, распахнула крышку. Ударила по клавишам — диссонанс, какофония. Хотела заглушить.
Но пальцы сами, помимо моей воли, нашли знакомую последовательность. И полилась та самая мелодия. Точная, чистая, пронзительная.
Я играла её. Впервые не в голове, а наяву. Звуки заполнили комнату, отскакивали от стен, обволакивали меня. И вместе с музыкой пришли чувства. Не мои. Чужие. Нежность. Бесконечная грусть. Беспокойство. Любовь. Такая острая, такая жертвенная любовь, от которой перехватывало дыхание.
Это была любовь матери к ребёнку. К Марусе.
А я... я была только сосудом.
Я закончила играть и уткнулась лицом в холодные клавиши. Рыдала, пока не стало больно в груди.
Телефон завибрировал на рояле. Незнакомый номер. Я смахнула слёзы.
— Алло?
— Алиса? Это Андрей. Извините, что беспокою.
Его голос звучал странно. Натянуто.
— Что случилось? Маруся?
— С Марусей... да. Она не спит. Плачет. Просит вас. Говорит, что слышит, как вы плачете, и ей страшно.
Мурашки пробежали по коже.
— Как она может это слышать? Это невозможно.
— С Еленой тоже было невозможно, — тихо сказал он. — Алиса, пожалуйста. Приезжайте. Хотя бы на полчаса. Она не успокоится. Я... я не справляюсь.
Во мне боролись два чувства: дикий страх снова окунуться в эту историю и... странное, щемящее желание увидеть девочку. Услышать её голос. Как будто она была частью той самой мелодии, её живым воплощением.
— Хорошо, — сдалась я. — Я еду.
***
Андрей открыл дверь. Он выглядел ещё более измождённым, чем днём.
— Спасибо, что приехали, — пробормотал он, пропуская меня.
Квартира была погружена в полумрак. В детской горел ночник. Маруся сидела на кровати, обняв колени. Её лицо было мокрым от слёз.
Увидев меня, она не бросилась навстречу, а только смотрела большими, блестящими глазами.
— Я слышала, — тихо сказала она. — Ты играла. И плакала.
Я медленно подошла, села на край кровати.
— Как ты слышала, Маруся? Мы далеко.
Она пожала плечами.
— Мама тоже слышала. Когда мне было плохо. Она говорила, что её сердце болит на другом конце города. А теперь... теперь ваше сердце болит. И я слышу.
Я закрыла глаза. Это было слишком. Слишком необъяснимо, слишком страшно.
— Мне тоже страшно, — призналась я шёпотом. — Я не знаю, что происходит.
— Мама знала, — сказала Маруся. Она потянулась к тумбочке, взяла толстую тетрадь в тканевой обложке. — Это её дневник. Для меня. Папа читает мне иногда. Там есть про песню.
Она протянула тетрадь мне. Я взяла её, как взрывоопасное устройство. Открыла на первой странице. Аккуратный, женский почерк.
«Моя дорогая, ненаглядная Марусечка. Если ты читаешь это, значит, маме пришлось уйти раньше, чем мы обе хотели. Но я буду писать тебе письма. Каждый день. Чтобы, когда ты вырастешь, ты знала, как сильно я тебя люблю...»
Слёзы снова затуманили зрение. Я перелистнула страницы. Рисунки, нотные строчки, стихи. И снова письма. О любви. О страхе. О надежде.
— Вот, — Маруся перелистнула несколько страниц вперёд и ткнула пальчиком в абзац.
Я стала читать, едва различая буквы сквозь слёзы.
«...Сегодня сочинила для тебя новую колыбельную. Самая важная. Я назвала её «Колыбельная для вечного сна». Не потому что она про смерть, нет. Она про любовь, которая сильнее смерти. Я чувствую, что эта мелодия — не просто набор нот. Это часть меня. Самая сокровенная. Как ДНК в каждой клеточке. И я думаю... если часть моего тела будет жить в другом человеке (а я хочу, чтобы она жила, чтобы моя смерть дала кому-то шанс), то, может быть, эта мелодия перейдёт к нему. Как эхо. Как память клеток. И тогда ты, моя девочка, не останешься совсем одна. Будет кто-то, кто знает твою колыбельную. Кто придёт и напомнит тебе о моей любви. Это моя вера. Моя молитва...»
Я не могла читать дальше. Тетрадь выпала у меня из рук. Я обхватила голову.
— Она это запланировала? — прошептала я, обращаясь скорее к себе, чем к ним. — Она... она *закодировала* свою любовь в музыку и... пересадила её мне, как орган?
Андрей стоял в дверях, его лицо было искажено страданием.
— Она была необычной. Видела мир иначе. Говорила, что музыка — это вибрация души. А душа... она не умирает с телом. Она рассеивается, как эхо. И находит резонанс.
— Я не хочу быть резонансом! — закричала я, вскакивая. — Я хочу быть собой! Алисой! Не проводником для чьей-то любви!
— Но ты уже им стала, — тихо сказал Андрей. — Не по своей воле. По её. По воле обстоятельств. Игнорировать это — всё равно что игнорировать часть своего тела.
— Эта часть — чужая! — рыдала я. — И она разрушает мою жизнь! У меня завтра премьера, а меня могут снять с роли! Из-за этой... этой колыбельной!
Маруся вдруг сползла с кровати и подошла ко мне. Обняла меня за ноги, прижалась щекой.
— Не разрушает, — прошептала она. — Помогает. Мама бы помогла. Она добрая.
Её маленькие тёплые руки, её доверчивый взгляд... что-то во мне надломилось. Окончательно. Я опустилась на колени перед ней, обняла её маленькое тельце.
— Я не знаю, как помочь, Марусенька, — плакала я, качаясь с ней на полу. — Я сама потерялась.
— Мама говорила, когда потерялся, надо идти туда, где больно, — сказала девочка, гладя меня по волосам, как взрослая. — Там и есть ответ.
Андрей приблизился, сел рядом с нами на ковёр. В его глазах тоже стояли слёзы.
— Она оставила после себя не только боль, Алиса. Она оставила любовь. В Марусе. Во мне. И... в вас. В той форме, в которой вы можете её воспринять. В музыке.
— Но что мне с этим делать? — спросила я, смотря на него. — Завтра я должна выйти на сцену и играть другую музыку. А я... я не могу.
Он задумался.
— А что, если... не играть другую?
— Что?
— Что, если сыграть её? Её колыбельную. Там, на сцене.
Я отшатнулась, как от удара током.
— Ты с ума сошёл? Это мюзикл о любви двадцатых годов! Там джаз, фокстрот! Какая колыбельная? Меня освищут! Дима меня убьёт!
— А что убьёт тебя? — спросил он, и впервые посмотрел на меня прямо, глубоко. — Играть чужое, когда внутри звучит своё? Пусть даже это «своё» пришло извне. Оно теперь часть тебя. Отвергать его — всё равно что отвергать почку, которая спасает тебе жизнь.
Я молчала. Его слова падали в тишину, как камни в воду.
— Она дала тебе жизнь дважды, Алиса, — тихо продолжил он. — Один раз — родив. Второй раз — подарив часть себя, чтобы ты жила. Теперь она даёт тебе... голос. Свой голос. Возможно, это не то, чего ты хотела. Но это то, что есть.
Я отпустила Марусю, встала, подошла к окну. Ночь. Городские огни. Там, в центре, сиял огнями театр «Модерн». Моя мечта. Моя тюрьма.
«Что убьёт тебя?»
Я думала о рояле на сцене. О клавишах. О пустом зале перед премьерой. О музыке, которую я должна была играть. Блестящей, холодной, техничной. Без души.
А потом я подумала о мелодии, которая жила во мне. Грустной, тёплой, живой. Наполненной любовью женщины, которую я никогда не знала, к девочке, которая сейчас сидела за моей спиной.
И я поняла. Поняла, что завтра, на премьере, у меня будет два варианта.
Сыграть правильно. И умереть внутри.
Или...
— У вас есть ноты? — спросила я, не оборачиваясь. — Той колыбельной. Её оригинальные ноты.
— Да, — сказал Андрей. — В её тетради.
— Дайте мне их.
Он встал, взял дневник, нашёл страницу. Аккуратно вырвал её и протянул мне. Я взяла хрупкий листок. На нём — те самые ноты, которые я десять лет носила в голове, но видела впервые.
— Я не обещаю ничего, — сказала я, кладя листок в сумку.
— Мы и не просим обещаний, — ответил Андрей. — Мы просто... верим. Как верила она.
Я повернулась к Марусе. Она смотрела на меня с бездонной надеждой.
— Спой мне? Перед уходом? — попросила она.
Я не стала петь. Я села за старое пианино Елены. Крышка скрипела. Клавиши были потёртые, но чистые.
Я положила перед собой её ноты. И сыграла. Не свою версию. А её. Так, как она задумала. С теми самыми паузами, с тем самым тихим, замирающим финалом.
Когда я закончила, Маруся подошла и обняла меня сбоку, положив голову мне на плечо.
— Спасибо, — прошептала она. — Теперь мама спокойна. И я тоже.
Я не могла говорить. Я просто прижала её к себе, закрыв глаза, и позволила чужой, но такой знакомой нежности накрыть меня с головой.
Уезжая, я уже знала, что завтра всё изменится. Навсегда. Либо я сломаю свою карьеру. Либо... найду в себе смелость сыграть правду. Даже если эта правда родилась не во мне.
Андрей проводил меня до лифта. Мы стояли молча перед зияющей чёрной пастью шахты.
— Боитесь? — спросил он.
— Ужасно, — честно ответила я.
— Она тоже боялась. Перед операцией. Но говорила, что любовь сильнее страха.
Лифт приехал. Я зашла внутрь. Двери начали закрываться.
— Алиса! — окликнул он.
Я задержала дверь рукой.
— Спасибо. За то, что пришли. И за то, что слушаете её.
Я кивнула, не в силах выговорить ни слова.
Двери закрылись. Лифт поехал вниз. В этот раз — без остановок.
В кармане у меня лежали ноты «Колыбельной для вечного сна». А в голове звучал тихий голос, мой и не мой: «Играй. Просто играй».
Завтра будет премьера. Моя премьера. Или её. Теперь это было уже неважно.
Зал «Модерна» бурлил, как шампанское в бокалах. Бархат, шелест платьев, сдержанный смех, звон хрусталя. Я стояла за кулисами, в полной темноте, и слушала этот гул жизни. Через несколько минут этот звук сменится тишиной ожидания. Тишиной, в которую я должна буду выпустить первую ноту.
Мои пальцы были ледяными. Я сжимала и разжимала их, пытаясь вернуть чувствительность. В кармане платья жёстко хрустел листок с нотами. Но мне не нужны были ноты. Та мелодия была выжжена у меня на подкорке, в каждой клетке, которая помнила Елену.
— Ну, звезда, как настроение? — из темноты возник Дмитрий. Он был в идеальном смокинге, но в его глазах читалось напряжение. Последняя репетиция не забылась.
— Живу, — выдавила я улыбку.
— Смотри, живи громче. Слышишь? — он кивнул в сторону зала. — Все пришли. Критики, продюсеры. Это твой шанс. Не упусти его из-за... призраков.
— Они не призраки, Дима. Они реальнее, чем всё это, — махнула я рукой в сторону ослепительной сцены.
Он вздохнул, положил руки мне на плечи.
— Алис. Я в тебя верю. Но поверь и ты мне: мир не готов к историям про клеточную память и песни умерших доноров. Миру нужен блеск. Успех. Играй, как играла всегда. Блестяще. И всё будет хорошо.
Он ушёл, оставив меня наедине с решающим выбором, который уже был сделан. Я это знала. Ещё в лифте, спускаясь от Андрея и Маруси.
Голос за кулисами прошептал: «Пять минут, Алиса».
Пять минут до конца моей старой жизни.
Я достала телефон. На экране — одно новое сообщение. От незнакомого номера, но я знала, кто это.
«Мы в третьем ряду. С правого края. Мы смотрим на тебя. И она смотрит. Не бойся».
Андрей. Маруся. И Елена.
Я положила телефон в карман концертмейстера, который стоял тут же, бледный от волнения.
— Саша, — сказала я ему тихо. — У меня к тебе просьба. Безумная.
Он насторожился.
— Всё в порядке? Что случилось?
— Со мной всё. Но... после вступления, после моей первой темы... я изменю тональность. Я сыграю не ту музыку.
Он побледнел так, что стал похож на призрак.
— Ты что?! С ума сошла?! Дмитрий тебя убьет! Оркестр собьётся!
— Я знаю. Но ты должен мне помочь. Когда я начну, просто... следуй за мной. Поддержи гармонично. Я сыграю чистую мелодию. Очень простую. Ты справишься.
— Алиса, это профессиональное самоубийство! Ты разрушишь весь спектакль!
— Или создашь новый, — сказала я и взяла его за руку. Его пальцы дрожали. — Саша, пожалуйста. Я не могу сыграть ту музыку. Она мёртвая. А эта... живая. Она спасла меня. Может, спасёт и шоу.
Он смотрел на меня, как на сумасшедшую. Но в его глазах мелькнуло что-то — азарт? вызов? — и он медленно кивнул.
— Боже, я пожну тебя за это. Но... ладно. Я попробую. Только, ради всего святого, дай мне хоть намёк, куда двигаться.
— Это ля-минор. Простой кварто-квинтовый ход. Ты услышишь, — пообещала я.
«Две минуты, Алиса!»
Я глубоко вдохнула. Запах кулисной пыли, дерева и лака для волос. Мой последний вдох как Алисы Соколовой, послушной виртуозки.
Я вышла на сцену.
Свет софитов ударил в глаза, ослепил. На секунду я ничего не видела, только слышала грохот аплодисментов. Потом глаза привыкли. Я увидела зал, полный ожидающих лиц. И там, в третьем ряду справа — два пятна: тёмное (Андрей в пиджаке) и светлое (Маруся в белом платьице, с тем же зайцем на коленях). Она смотрела на меня, не мигая.
Я поклонилась. Села за рояль. Провела ладонью по клавишам. Они были тёплыми от софитов.
Тишина. Абсолютная. Даже кашлянуть никто не смел.
Дирижёр поднял палочку. Взглянул на меня. Кивнул.
Вступление оркестра. Знакомые, отрепетированные до автоматизма аккорды. Моя партия.
Мои пальцы коснулись клавиш. И заиграли. Точно, технично, холодно. Музыка лилась, как стерильный поток. Я смотрела на свои руки, будто со стороны. Они делали свою работу. А я... я была где-то далеко. В лифте. С Марусей. Слушала голос Елены из диктофона.
«...она будет частью меня. И она найдёт тебя...»
Первая часть подходила к концу. Близился мой сольный пассаж. Тот самый, где я должна была показать весь блеск своей техники, всю мощь аранжировки.
Дирижёр дал мне знак. Моё вступление.
Я подняла голову. Взглянула в зал. Прямо на Марусю. Она сидела, затаив дыхание, её глаза были огромными.
И я начала.
Но не ту музыку.
Первая нота — чистая, печальная, тихая. Ля минор. Та самая, с которой начиналась «Колыбельная для вещего сна».
Я увидела, как дирижёр замер с поднятой палочкой. Его лицо исказилось в немой гримасе ужаса. В оркестре кто-то фальшиво дёрнул смычком.
Но я уже не могла остановиться. Я ушла внутрь мелодии. Внутрь той тоски, той безмерной любви, что жила во мне десять лет. Я играла не пальцами. Я играла той самой почкой, что билась в такт, памятью клеток, что просилась наружу.
Секунда растерянной тишины в оркестре. Потом — тихий, неуверенный вступление скрипки. Потом виолончели. Это был Саша. Он подхватил мою мелодию, нашёл гармонию, поддержал её тёплым, бархатным аккомпанементом. Он рисковал всем. И он поверил мне.
Оркестр, сбитый с толку, начал потихоньку присоединяться. Не все. Кто-то опустил инструмент, не зная, что делать. Но ядро — струнные, пара духовых — пошло за нами.
Я играла. Закрыв глаза. Я играла для Елены. Для Маруси. Для той девочки, которую бросили в роддоме и которая никогда не слышала колыбельной. Я играла для нас всех.
Музыка была простой. Гениально простой. Не было сложных пассажей, виртуозных прыжков. Была только чистая, незащищённая мелодия, обнажённая до слёз. И тишина между нотами. Та самая тишина, в которой живёт эхо.
Я не знала, что творилось в зале. Потом мне скажут: кто-то плакал. Кто-то сидел, ошеломлённый. Кто-то злобно шептался. Дмитрий, стоя за кулисами, схватился за голову.
Я играла последние такты. Самые тихие. Почти шёпот. И закончила на одной-единственной ноте, которая растворилась в тишине зала.
Тишина повисла на несколько секунд. Вечных. А потом...
Потом раздались аплодисменты. Не сразу. Сначала один хлопок. Потом ещё. Потом их стало больше. Это не был восторженный рёв. Это были тяжёлые, осознанные, прочувствованные аплодисменты. Люди вставали. Медленно. Сначала в третьем ряду — Андрей, подняв Марусю на руки. Потом дальше, дальше, волной.
Я сидела, не в силах пошевелиться. Слёзы текли по моему лицу беззвучно, оставляя тёмные пятна на шелке платья.
Занавес не опустили. Видимо, растерялись.
Из-за кулис выскочил Дмитрий. Его лицо было багровым от бешенства. Он подбежал ко мне, схватил за руку выше локтя, так что стало больно.
— Что ты наделала?! — прошипел он, стараясь, чтобы его не услышали в зале, но аплодисменты стихали, и его шёпот был слышен в первых рядах. — Ты уничтожила спектакль! Ты опозорила театр! Ты...
— Я сыграла правду, — тихо сказала я, глядя на него сквозь слёзы. — Впервые за всю жизнь.
— Твоя правда никого не интересует! — он был в ярости. — Контракт! Ты нарушила все условия! Ты больше никогда не выйдешь на эту сцену! Ни в одном театре города! Я тебя уничтожу!
Аплодисменты окончательно стихли. В зале воцарилась гробовая тишина. Все слушали наш скандал. Прямую трансляцию краха.
— Уничтожай, — сказала я, высвобождая руку. — Эта сцена... она того не стоит. Она не стоит ни одной ноты той мелодии.
Я встала. Повернулась к залу. Увидела испуганные, шокированные лица. И два лица — полных такой гордости и такой печали, что у меня снова перехватило дыхание.
Я поклонилась. Не для аплодисментов. Для них. Для Маруси и Андрея.
И пошла со сцены. Мимо остолбеневшего Дмитрия, мимо оркестрантов, которые смотрели на меня кто с ужасом, кто с немым вопросом.
За кулисами меня ждала настоящая буря. Администраторы, помощники, костюмеры — все смотрели на меня, как на прокажённую.
— Алиса, как ты могла? — запричитала моя костюмерша, Лида. — Всё пропало!
Я ничего не ответила. Прошла в свою гримёрку, закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол.
Всё. Карьера. Мечта. Репутация. Всё разлетелось в прах за пять минут одной мелодии.
Стук в дверь. Не Дмитрий. Слишком тихий.
— Войдите.
Вошел Андрей. Маруся на руках. Она сразу потянулась ко мне. Я поднялась, взяла её. Она обвила меня ручками за шею и прижалась.
— Ты очень красиво играла, — прошептала она мне в ухо. — Мама была бы счастлива.
Я снова расплакалась. Тихими, безнадёжными слезами.
— Мне конец, Андрей. Меня больше никто не возьмёт на работу. Я самоубийца.
— Ты освободилась, — сказал он. — Это дорогого стоит.
— Чем платить за квартиру? Чем жить? Музыка была всем, что у меня было!
— Нет, — перебил он. — Теперь у тебя есть мы. И её музыка. Настоящая. Ты можешь играть её. Для тех, кто готов слушать.
— Кто будет слушать колыбельную мёртвой женщины? — горько усмехнулась я.
— Я, — сказала Маруся.
— Я, — повторил Андрей. — И, поверь, не только мы. Ты видела зал. Они встали.
— Из вежливости. Из шока.
— Нет. Их тронуло. Знаешь, что сказала женщина рядом со мной? «Боже, я не помню, когда последний раз так чувствовала музыку».
В дверь резко постучали. Не дожидаясь ответа, вошёл Дмитрий. Увидев Андрея и Марусю, он на мгновение опешил, но ярость пересилила.
— Ты! — он указал на меня пальцем. — Убирайся из театра. Сейчас же. Твои вещи тебе вынесут. Ты больше не сотрудница «Модерна». Юристы уже готовят бумаги о взыскании ущерба. Ты заплатишь за каждый билет, за каждый срыв!
Андрей шагнул вперёд, заслонив меня и Марусю.
— Успокойтесь. Выпустите пар. А потом поговорим.
— Кто ты такой, чтобы мне указывать? — фыркнул Дмитрий.
— Муж женщины, чью музыку только что сыграла Алиса. И отец её дочери. А вы — просто человек, который кричит на артиста после выступления. Впечатляет.
Дмитрий смерил его взглядом.
— Эта «музыка» разрушила мой спектакль!
— Или спасла его от бездушности, — парировал Андрей. — Послушайте, я не знаю, как у вас тут всё устроено. Но я знаю, что то, что сделала Алиса, потребовало невероятного мужества. Она рискнула всем, чтобы сыграть правду. Разве не в этом искусство?
— Искусство — в соблюдении договорённостей! — рявкнул Дмитрий, но запал его начинал иссякать. — Она подвела всю команду!
— Команду, которая её не поддержала, — тихо сказала я из-за спины Андрея. — Кроме Саши. И тех, кто в зале встал.
Дмитрий молчал, тяжело дыша. Потом он провёл рукой по лицу.
— Всё равно. Решение принято. Ты уволена. Остальное решат юристы.
Он развернулся и вышел, хлопнув дверью.
Тишина. Горькая, пыльная тишина гримёрки.
— Что теперь? — спросила я, не обращаясь ни к кому.
— Теперь — домой, — сказал Андрей. — К нам. Переночуешь. А дальше... видно будет.
***
В их квартире пахло чаем и детством. Маруся, возбуждённая событиями, не могла уснуть. Она требовала, чтобы я снова сыграла колыбельную. На этот раз — для неё.
Я сидела за пианино Елены. Играла. Снова и снова. Простые, чистые ноты лились в полумрак комнаты, и Маруся наконец засыпала на диване, прижав к себе зайца.
Андрей молча сидел в кресле, смотрел на меня, и в его глазах было что-то новое. Не только боль и усталость. Что-то вроде... надежды.
— Ты знаешь, — сказал он, когда я закончила. — У Елены была мечта. Не только о том, чтобы её музыка жила. Она хотела создать цикл колыбельных для детей, которые потеряли матерей. Чтобы у них была музыка, которая понимает их боль. Она даже начала делать наброски.
— Правда? — я повернулась к нему на табурете.
— Да. Но не успела. — Он вздохнул. — А сегодня, слушая тебя... я подумал. Может, это не конец. Может, это начало. Ты ведь не просто играешь её музыку. Ты её *чувствуешь*. Как она. Может, ты сможешь закончить то, что она начала.
Я смотрела на спящую Марусю. На её разметавшиеся светлые волосы. На спокойное, наконец, личико.
— Я — банкрот. Без работы. Без репутации. Кто даст мне записать альбом? Кто придёт на концерт?
— Люди, которые сегодня встали в зале, — сказал он уверенно. — Это была не вежливость, Алиса. Это был резонанс. Ты нашла струну, которая есть в каждом. Струну потери. И любви, которая сильнее потери.
Мы говорили до утра. О Елене. О её музыке, разбросанной по тетрадям. О Марусе. О том, какой она будет. О том, что я могу сделать.
И к рассвету у меня родилась не идея. Родилась решимость.
Я не буду просить разрешения. Я не буду искать продюсера. Я начну сама. С нуля. С одной мелодии.
***
Прошло три месяца.
Я не стала знаменитой. Дмитрий выполнил свою угрозу — моё имя стало грязным в узких театральных кругах. «Ненадёжная», «истеричка», «самоубийца». Мне пришлось продать рояль, чтобы платить за съёмную комнату. Но я не уехала.
Я приходила к Андрею и Марусе почти каждый день. Мы разбирали архивы Елены. Ноты, эскизы, записи на диктофоне. Я слушала её голос, её смех, её размышления о музыке. И постепенно, будто сквозь толщу времени, я начала узнавать её. Не как донора. Не как призрак. А как человека. Талантливого, глубокого, бесконечно любящего.
Я начала аранжировать её наброски. Не просто играть, а дополнять. Как будто мы работали в четыре руки, разделённые вечностью. Мои пальцы находили продолжение её мыслей, и я уже не могла сказать, где заканчивается Елена и начинается Алиса. Мы стали со-авторами.
Андрей нашёл в Интернете краудфандинговую платформу. Мы создали скромную страницу. «Цикл колыбельных «Эхо». Музыка, написанная сердцем, чтобы исцелить другие сердца». Мы не скрывали историю. Мы рассказали её. Всю. Про донорство. Про лифт. Про Марусю. Про мелодию, которая нашла свой путь.
Люди откликнулись. Не тысячи, но сотни. Те, кого тронула история. Те, кто сам пережил потерю. Те, кто верил в чудо клеточной памяти. Мы собрали скромную сумму, чтобы записать несколько треков в маленькой, но хорошей студии.
И вот сегодня — день первой записи.
Я сижу в студии перед микрофоном. На мне наушники. За стеклом — звукорежиссёр и Андрей с Марусей. У неё в руках — тот самый плюшевый заяц.
— Готовы, Алиса? — спрашивает звукорежиссёр.
Я киваю. Кладу руки на клавиши старого, взятого напрокат, рояля. Он не такой блестящий, как в «Модерне». Но он честный.
Я начинаю. С той самой, первой колыбельной. «Для вечного сна». Но теперь я играю её не как чужую. Я играю её как нашу. Елены. И мою. Я вплетаю в неё мелкие вариации, которые родились за эти месяцы. Отголоски джаза из того несчастного мюзикла. Отголоски Шопена, которого я так любила. И что-то совсем новое, рождённое уже между нами тремя — мной, Андреем и Марусей.
Я играю, и сквозь стекло вижу, как Маруся прижимает зайца к щеке и тихо улыбается. А Андрей смотрит не на меня, а куда-то в пространство, и на его лице — мир. Тот самый мир, который приходит, когда боль наконец находит свой голос и становится музыкой.
Я заканчиваю. В наушниках — тишина. Потом голос звукорежиссёра:
— Боже... это было... невероятно. Берём с первого дубля.
Я выхожу из-за рояля. Руки дрожат, но на душе — непривычная, тихая уверенность.
Маруся выскальзывает из-за стола и бежит ко мне.
— Мама была здесь! — радостно шепчет она, обнимая меня. — Я чувствовала!
Я опускаюсь перед ней на колени, смотрю в её сияющие глаза.
— Она всегда здесь, солнышко. Потому что любовь — это навсегда. И музыка — тоже.
Андрей подходит, кладёт руку мне на плечо. Мы не семья. Мы — что-то другое. Более хрупкое и более прочное. Связанные не кровью, а песней. Не прошлым, а будущим, которое мы теперь создаём вместе.
— Что дальше? — спрашивает он.
— Дальше — следующая колыбельная, — улыбаюсь я. — У Елены их было много набросков. И у меня... у меня тоже кое-что начало появляться.
Я не вернулась на большую сцену. Моё имя не светится на афишах. Но иногда, по вечерам, я играю в маленьких камерных залах, куда приходят те, кто ищет не развлечения, а утешения. И после концерта ко мне подходят люди. Со слезами на глазах. Говорят: «Спасибо. Я тоже потерял... и ваша музыка дала мне голос для моей боли».
А ещё я стала донором. Не органов. Я стала донором музыки. Я играю в больницах, в хосписах, для детей, которые, как и я когда-то, не знают своей колыбельной. Конечно же БЕСПЛАТНО
И каждый раз, садясь за рояль, я вспоминаю тот лифт. Ту маленькую девочку в розовом платье. И понимаю: иногда, чтобы найти свой путь, нужно застрять. Между этажами. Между жизнью и смертью. Между своим и чужим.
И тогда, в этой тишине, можно услышать эхо. Эхо чужого сердца, которое бьётся внутри твоего. И понять, что это не эхо. Это дуэт
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Читайте ещё наши истории
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)