Свекровь встала на мою сторону, когда услышала, как её сын назвал меня жирной свинотой при всех. Сын сказал отцу-изменнику: «Ты — подлец». Это стало началом моего освобождения
Утро начиналось не с кофе, а с тихого скрежета в висках. Не с боли, а с привычного, почти ритуального напряжения — успеть всё. Татьяна открыла глаза за секунду до будильника, прислушиваясь к дыханию в доме: из комнаты сына — ровный подростковый храп, из-за стены, где жила свекровь, — череда тяжёлых вздохов. Сережа, её Сергей, спал спиной к ней, уткнувшись лицом в подушку. Она нежно коснулась пальцами его плеча, но не стала будить. Пусть поспит ещё пять минут, он так устаёт.
Её день, как хорошо отрепетированная пьеса, пошёл по накатанному сценарию. Кухня встретила её запахом вчерашних щей — наваристых, «на косточке», как любил Сергей. Она достала гусятину для завтрака. Не просто яичница, а *правильная* яичница-скрамбл с трюфельным маслом и шпинатом, как в том бутиковом отеле в Праге, где они были десять лет назад. Он тогда сказал: «Тань, ты волшебница. Только ты чувствуешь, что мне по-настоящему нужно». Она тогда светилась от счастья. И с тех пор старалась чувствовать. Каждый день.
— Мам… — в кухню вполз, укутанный в одеяло, Данил. Четырнадцать лет, полтора метра нескладного роста и голос, то ломающийся, то густой. — Опять этот гусь? Ну мааам, можно хоть пасту?
— Папа любит, — автоматически ответила Татьяна, но, встретившись с сонным, немного обиженным взглядом сына, смягчилась. — Ладно. Сегодня суббота. Сделаю тебе карбонару. Настоящую, с панчеттой.
Лицо Данила осветилось улыбкой, и на миг она увидела в нём того малыша, который висел на её шее. «Спасибо, мам. Ты лучшая».
Лучшая. Эти слова грели её, как камин в промозглую осень. Она и была лучшей. Лучшей женой, отдавшей свою карьеру искусствоведа (куратор молодых талантов, говорил её наставник, в тебе дар!) на алтарь общего будущего, когда у Сережи появился шанс на свой бизнес. Лучшей матерью, вчитывающейся в сообщения сына, чтобы уловить между строк подростковую тоску. Лучшей невесткой… Она глубоко вздохнула, наливая в чашку свежесваренный кофе для Лидии Павловны.
Комната свекрови пахла лекарствами и старой книжной пылью. Женщина сидела у окна, укутанная в платок, и смотрела на пустынный двор.
— Принесла вам кофе, Лидия Павловна.
— Остыл уже, наверное, пока донесла, — буркнула та, но рука уже тянулась к чашке. — Опять на кухне дым коромыслом? Все деньги на еду переводим. Серёжа пашет как вол, а вы тут пиры закатываете.
Татьяна привычно пропустила колкость мимо ушей. Она знала, что под этой грубостью — страх, беспомощность и глубокая, никому не признанная благодарность.
— Щи сегодня хорошие получились, — мягко сказала она, поправляя подушки за спиной свекрови. — На той косточке, что вы советовали.
— Посмотрим, — фыркнула Лидия Павловна, но в её глазах мелькнуло одобрение. — Ты бы лучше о себе подумала. В зеркало давно смотрелась? Ходишь как тень.
Татьяна машинально провела рукой по волосам, убранным в небрежный пучок. «Тень». Была ли она тенью? Нет. Она была Фундаментом. Основанием, на котором держался весь этот мир. Сергей мог парить в заоблачных сферах IT-контрактов и переговоров, потому что знал: дома всё под контролем. Сын мог быть просто сыном, подростком, а не сиделкой для бабушки. Это была её осознанная жертва, и она не считала её жертвой вовсе. Это была её любовь. Глухая, слепая, всепоглощающая.
Сережа вышел к завтраку позже, уже бодрый, пахнущий дорогим душ-гелем и новой, едва уловимой нотой в парфюме. «Попробовал новый аромат, — бросил он как-то неделю назад. — Коллеги посоветовали. Не застояться же в одном и том же».
— Привет, солнце, — он поцеловал её в щеку, губами, чуть влажными от воды. Его взгляд скользнул по идеальной яичнице, по свежей булке. — Выглядишь уставшей. Опять с мамой не спала?
— Ничего, — улыбнулась она, наливая ему кофе. — Главное, что ты выспался.
Он ел быстро, с аппетитом, уткнувшись в планшет. Экран светил ему в лицо холодным синим светом.
— Кстати, Тань, сегодня корпоратив. Закрыли тот контракт с немцами. Будем отмечать. Ты не против?
Сердце её ёкнуло от неожиданной радости. Он звал её! В свой мир, к своим людям!
— Конечно нет! — она постаралась, чтобы голос не звучал слишком восторженно. — Во сколько? Где?
— В лофте на Арбате. Приезжай к концу, часов к десяти. Познакомлю с командой, похвастаюсь такой женой.
Он подмигнул, и она растаяла. Этот взгляд, эта полуулыбка — они до сих пор заставляли её чувствовать себя девчонкой.
— Хорошо, — кивнула она, уже составляя в голове планы. Кто посидит с Данилом и свекровью? Но это мелочи. Главное — он хочет, чтобы она была там.
Целый день прошёл в приятной суете. Она договорилась с проверенной сиделкой для Лидии Павловны. Данил, узнав, что вечером будет один, лишь пожал плечами: «Ок, мам. Только не сюсюкайся там с папиными айтишниками». Она достала из шифоньера своё «самое-самое» платье — тёмно-синее, бархатное, с открытыми плечами. Куплено пять лет назад для его юбилея. Оно было немного старомодным, но сидело безупречно, подчёркивая ещё не расплывшуюся талию. «Жирная как корова стала», — вдруг едко мелькнуло в голове, и она с удивлением отогнала эту мысль. Откуда?
Перед уходом заглянула на кухню. Щи томятся на медленном огне, наполняя дом тем самым, «домашним» запахом, который Сергей называл «запахом рая».
— Куда собралась, как пава на выданье? — раздался из гостиной едкий голос свекрови. — Щи на плите не убегут? Он тебя на людях-то показать захочет?
— Захочет, Лидия Павловна, — тихо, но твёрдо ответила Татьяна, поправляя в прихожей серьгу. — Он меня позвал.
Дорога в лофт казалась бесконечной. Такси пробиралось по вечерним улицам, а она смотрела в окно, ловя себя на смешном волнении. Что сказать его коллегам? О чём говорить? О современном искусстве? Они вряд ли поймут. О щах? Она внутренне усмехнулась. Нет, она просто будет рядом с ним. Будет той парой, которой они всегда были — он, блестящий и говорливый, она, тихая и понимающая.
Лофт встретил её волной шумного тепла. Громкая музыка, смех, гул десятков голосов. Всё было стильно, минималистично и очень дорого. Она застенчиво пробиралась сквозь толпу, ища знакомую стрижку, знакомый затылок. И вот он.
Он стоял у высокой барной стойки, прислонившись к ней с небрежной грацией хозяина положения. В его руке мерцал бокал виски. И вокруг него, полукругом, смеялись молодые, красивые люди. Но её взгляд прилип не к ним. Он прилип к его руке, которая лежала на чужой талии — узкой, почти подростковой, обтянутой чёрным шелком. Девушка, к которой эта талия принадлежала, была не просто красива. Она была идеальна. Струящиеся каштановые волосы, безупречный макияж, смеющийся, чуть приоткрытый рот. Она что-то говорила, глядя на Сергея снизу вверх, а он слушал её с такой улыбкой… С той самой улыбкой, которую Татьяна видела только в самом начале, когда они были одни, когда мир был для них двоих.
Татьяна замерла в пяти шагах. Её ещё не заметили. Музыка заглушала слова. Она видела только их: его счастливое, раскрепощённое лицо, её руку, лежавшую у него на предплечье, его пальцы, слегка перебирающие складки её платья. В голове зазвучал оглушительный гул, словно её накрыли стеклянным колпаком.
И тут Сергей что-то громко сказал, желая перекричать музыку и сорвать новый взрыв смеха. Он обернулся к девушке, но голос его, звонкий и чуть хрипловатый от выпитого, нёсся на всю их группу:
— Да что там, Ань! Моя жирная баба дома щи такие кошеварит! Настоящие, на косточке! Ты попробовала бы — тебе бы наша домашняя кухня вскружила голову!
Хохот. Искренний, громкий, дружеский. Девушка по имени Аня кокетливо ударила его ладонью по плечу:
— Серёж, ну ты даёшь! Так отзываться о супруге!
Её глаза сияли восхищённой игривостью. А он сиял в ответ, довольный эффектом, довольный собой, довольный этой молодой, прекрасной женщиной рядом, которая оценила его чёрный, «свойский» юмор.
И в этот момент его скользящий, счастливый взгляд, обводящий довольную аудиторию, наткнулся на неё. На бледное, абсолютно неживое лицо жены, стоявшей в трёх шагах.
Всё.
Музыка не стихла, но вокруг них возникла пустота, вакуум леденящей тишины. Улыбка на лице Сергея сползла, как маска, обнажив сначала недоумение, затем паническое, животное: «Что ты здесь делаешь?». Он дёрнулся, отстранившись от Ани так резко, что она чуть не упала. Бокал в его руке дрогнул, пролив золотистую жидкость на барную стойку.
Десятки глаз метались от него к ней и обратно. Кто-то подавил смех. Кто-то отвернулся, сгорая от неловкости. Аня смотрела на Татьяну с глупым, застывшим недоумением, не понимая ещё, кто эта женщина в старомодном бархатном платье.
Татьяна не видела их. Она слышала только эхо. *Моя жирная баба дома. Моя жирная баба. Моя жирная баба дома щи кошеварит.*
Это были не просто слова. Это был приговор. Это был итог. В этих пяти словах растворились все её утренние скрамблы, все ночи у постели свекрови, все проданные картины, все её тихие отказы от себя. Она была не Фундаментом. Она была Коровой. Дойным, добрым, глупым животным, которое обеспечивает быт, пока хозяин жизни развлекается.
Она не закричала. Не заплакала. Она почувствовала, как внутри что-то ломается с тихим, хрустальным звоном, рассыпаясь на миллионы острых осколков, которые вонзились в самое нутро. Её тело перестало её слушаться. Оно медленно, с королевским, ледяным достоинством, которое она откуда-то нашла в глубине этой развороченной души, развернулось.
И пошло. Мимо ошеломлённых лиц. Мимо барной стойки. Мимо мужа, который сделал шаг вперёд, его губы беззвучно шевелились: «Таня… подожди…».
Она не ждала. Она вышла в холодную ноябрьскую ночь, и первый же глоток ледяного воздуха обжёг лёгкие. Такси она не ждала. Она пошла. Куда-то. Твёрдые каблуки отстукивали по асфальту чёткий, безжалостный марш. А по щекам, которые она даже не чувствовала, текли слёзы. Не истеричные, не громкие. Тихие, солёные, бесконечные. Они катились сами по себе, как вода из переполненного, давно треснувшего сосуда. Мир вокруг плыл, расплывался в грязных ночных бликах. Но в ушах, снова и снова, с убийственной ясностью, звучал его весёлый, любящий голос:
- Моя жирная женушка дома мне щи кошеварит
Она не помнила, как добралась до дома. Ноги несли её сами, по знакомым, с детства выученным маршрутам. Подъезд, лифт, дверь своим ключом — всё это было похоже на действия робота, у которого отключили сознание, но оставили базовую программу «Домой».
Квартира встретила её спящей, тяжёлой тишиной и тем самым запахом. Щей. Наваристых, на косточке, с тмином и лавровым листом. Запах был повсюду, густой, удушающий, словно сама суть её жизни пропитала стены.
Татьяна не включила свет. Сняла пальто и туфли в полной темноте, на ощупь. Бархатное платье, в котором она надеялась быть красивой, теперь висело на ней тяжёлым, ненужным саваном. Она прошла на кухню и села за стол, прямо в темноте, лицом к окну, за которым тускло светился фонарь.
На плите стояла та самая кастрюля. Она дышала тихим, едва заметным паром. «Корова варит щи». Она смотрела на неё, не моргая. Внутри не было ни мыслей, ни чувств. Был только вакуум, белый шум и ледяная тяжесть в груди, словно кто-то залил туда жидкий свинец.
Потом, медленно, как сквозь толщу льда, поползли воспоминания. Не целые картины, а обрывки. Его новый парфюм, который он объяснил «подарком от партнёров». Его поздние «совещания», после которых он возвращался бодрый, с искорками в глазах, но отводил взгляд. Его редкие, почти небрежные прикосновения за последний год. Его шутки, которые она не понимала: «Тань, твой Пикассо в фартуке — это шедевр бытового сюрреализма». Она смеялась тогда, думая, что это комплимент её умению совмещать увлечение и дом. А он, наверное, видел именно это: фартук. Просто фартук.
И сегодняшний вечер. Его рука на чужой талии. Его расслабленная, счастливая поза. И её лицо — молодое, гладкое, без морщин заботы и ночных нерваков. «Аня». Просто Аня.
Татьяна встала, подошла к плите и сняла крышку. Пар ударил ей в лицо, влажный, густой, пахнущий домом и предательством. Она взяла половник и медленно, как в страшном ритуале, налила щей в свою тарелку. Села и стала есть. Холодными, жирными ложками. Она не чувствовала вкуса. Она просто ела, методично, глотая комья мяса, капусты, картошки. Каждый глоток был похож на поедание собственной плоти. Вот это — за те ночи, когда она не спала, чтобы он выспался. Вот это — за проданную графику, чтобы закрыть его долги. Вот это — за то, что называла это любовью.
Слёзы текли прямо в тарелку, смешиваясь с бульоном, солёные на вкус. Она не всхлипывала. Она просто плакала молча, и её тело время от времени содрогалось от беззвучных, глубоких судорог.
Звук ключа в замке заставил её вздрогнуть. Она не обернулась. Шаги в прихожей, неуверенные, затем быстрые. Он вошёл на кухню и замер в дверях, увидев её силуэт в темноте, освещённый только светом уличного фонаря.
— Таня… — его голос был хриплым, виноватым, но уже с той самой, знакомой ноткой раздражения. — Зачем ты убежала? Ты что, не могла подождать? Устроила спектакль на весь коллектив!
Она медленно повернула к нему голову. В полутьме он не видел её слёз, только блеск глаз.
— Кто она? — спросила Татьяна. Её собственный голос прозвучал чужим, низким, без интонаций.
— Кто? Аня? Да я же сказал — коллега! Ведущий дизайнер! Ты всё неправильно поняла! Это была шутка, корпоративный юмор! Ты же знаешь, как мы общаемся!
Он говорил быстро, горячо, делая шаг вперёд. От него пахло чужим дорогим вином и тем самым парфюмом.
— «Моя жирная баба дома мне вкусные щи варит», — тихо повторила она его слова. — Это и есть ваш корпоративный юмор, Серёж?
Он заколебался. В его глазах мелькнула паника, но тут же сменилась привычной манипуляцией.
— Боже, да перестань! Ты себя накручиваешь! Я просто хотел сказать, что у нас дома всё хорошо, уютно, есть настоящая еда! А ты выдернула фразу из контекста! И вообще, что ты вообще там делала? Я же просил к десяти!
Её молчание было страшнее любого крика. Он его выдерживал всего несколько секунд.
— Ладно, ладно, — он вздохнул, изображая усталую покорность. — Прости. Глупо получилось. Не хотел тебя обидеть. Ну скажи же что-нибудь!
Он потянулся, чтобы прикоснуться к её плечу, но она отшатнулась, как от огня. Этот жест, это отвращение, наконец, вывели его из себя.
— Таня, хватит истерики! У меня завтра важные переговоры, а ты тут сцены устраиваешь из-за какой-то ерунды! Я устал!
— Устал, — эхом отозвалась она. — От чего? От неё? Или от меня? От щей?
— Да прекрати! — он рявкнул, ударив ладонью по столешнице. Тарелка со щами подпрыгнула. — Хватит! Завтра всё обсудим, когда ты остынешь и будешь адекватной!
Он развернулся и ушёл в спальню, громко хлопнув дверью.
Татьяна осталась сидеть. «Адекватной». Значит, сейчас она неадекватна. Адекватна — это когда молча глотаешь оскорбления. Когда веришь в сказки про корпоративный юмор. Когда не замечаешь руку мужа на талии другой женщины.
Тишину нарушил скрип открывающейся двери. В кухню, в растерзанном пижамном медведе и спортивных штанах, вошёл Данила. Его лицо было бледным, глаза огромными, испуганными.
— Мам? — он прошептал. — Ты почему в темноте? Я… я услышал, как папа кричал.
Она хотела сказать «всё хорошо», как говорила всегда. Но слова застряли в горле. Она просто посмотрела на него, и её лицо, искажённое болью и слезами, было ответом.
Он подошёл и, неловко, по-взрослому, обнял её за плечи. Он уже был почти её роста.
— Мам, что случилось? Он… он что, тебя обидел?
Она покачала головой, не в силах выговорить. Как сказать сыну, что его отец — подлец? Как разрушить его мир?
— Он назвал тебя… — Данила замялся, его голос задрожал. — Я слышал, когда вы ругались. Он сказал «жирная». Это правда?
В этот момент из спальни вышел Сергей, уже в пижаме. Увидев сына, он снова попытался надеть маску нормальности.
— Даня, всё в порядке. Взрослые иногда ссорятся. Иди спать.
— Я спрашиваю маму, — тихо, но твёрдо сказал Данила, не отпуская Татьяну.
— Данила, я сказал, иди в комнату! — голос Сергея зазвенел сталью.
— Пап, — подросток обернулся к отцу, и в его глазах горел не детский гнев, а холодное, взрослое презрение. — Ты назвал маму жирной? Правда?
Сергей застыл. Он явно не ожидал такой прямой атаки.
— Да вы что, сговорились? Это просто слова! Шутка неудачная! Ты что, никогда не шутил?
— Нет, — отрезал Данила. — Я никогда не шутил так над тем, кого люблю.
Он произнёс это без пафоса, просто как констатацию факта. И в этой простоте было столько силы, что Сергей отступил на шаг, словно получил пощёчину.
— Ты… Ты не понимаешь… — начал он беспомощно.
— Понимаю, — перебил сын. — Ты — подлец.
Он выдержал паузу, глядя прямо в глаза отцу, а потом повернулся к матери.
— Мам, пойдём. В комнату.
И он повёл её, абсолютно беспомощную, за руку, как когда-то она вела его маленького. Закрыв за собой дверь в свою комнату, он усадил её на кровать, сел рядом и, уже по-детски, спрятал лицо у неё на плече. Его плечи затряслись.
— Мамочка… прости… прости, что я раньше ничего не замечал…
Она наконец обняла его, прижала к себе, и тихие, сдержанные рыдания сына прорвали плотину внутри неё. Они плакали вместе, в темноте, обнявшись, над руинами их общего мира.
Всю ночь Татьяна не сомкнула глаз. Она лежала рядом с сыном, который уснул, исчерпав слёзы, и слушала тишину. В ней рождалось решение. Не импульсивное, не истеричное. Холодное, как лезвие ножа.
Она не выгонит его. Не устроит скандал. Она начнёт холодную войну. Войну за себя.
Утро началось с отказа. Сергей, помятый, с тяжёлой головой, пришёл на кухню в ожидании завтрака и кофе. На столе не было ничего. Татьяна сидела с чашкой чая, глядя в окно.
— А где…? — начал он.
— В холодильнике есть яйца, — равнодушно бросила она, не глядя на него. — Хлеб в хлебнице.
Он остолбенел.
— Ты что, серьёзно?
Она не ответила. Просто встала, вымыла свою чашку и вышла из кухни.
В тот день она не приготовила ему обед. Не спросила, когда он вернётся. Вечером он нашёл свою корзину с грязным бельём стоящей у стиральной машины. Раньше она просто исчезала, возвращаясь выглаженными сорочками. Теперь она лежала тут, немым укором.
— Таня, хватит дуться! — он настиг её в гостиной, где она смотрела с Данилом фильм. — Это смешно! Ты ведёшь себя как ребёнок!
Она подняла на него глаза. В них не было ни злости, ни боли. Была пустота.
— Я не дуюсь, Сергей. Я просто перестала быть твоей служанкой. Хочешь чистую рубашку — стиральная машина там. Хочешь есть — плита работает.
— Как ты со мной разговариваешь? — он ахнул. — Я тебя содержу! Этот дом, всё, что здесь есть — это всё я!
«Это всё я». Эти слова стали последней каплей. Она медленно поднялась.
— Этот дом куплен на деньги от продажи моей коллекции, когда твой бизнес трещал по швам. Мебель выбирала я. Ремонт делала я, пока ты был в «командировках». Содержу? Ты содержишь, Сергей, только свою любовницу. А здесь ты просто гость. Которому надоело обслуживание.
Он побледнел. Её тихий, безэмоциональный тон был страшнее любой истерики. Он повернулся и ушёл, хлопнув дверью.
Татьяна опустилась на диван. Руки дрожали. Каждое слово далось ей невероятной ценой, как отрывание присохшего к ране бинта. Она посмотрела на Данила. Он смотрел на неё с таким восхищением и болью, что её снова запершило в горле.
— Всё будет хорошо, сынок, — прошептала она. — Я обещаю.
На следующий день, пока Сергей был на работе, она вынула из дальнего ящика старую папку. Визитки, контакты, диплом с отличием. Мир, от которого она добровольно отказалась. Она нашла номер своей бывшей сокурсницы, Кати, которая теперь работала в небольшой частной галерее. Пальцы дрожали, набирая номер.
— Алло? Катя? Это Таня, Татьяна Сергеева… Да-да, та самая. Извини, что беспокою… У меня к тебе вопрос. Скажи, а у вас в галерее… не требуется ли человек? Хоть на подмену, хоть на полставки… Я понимаю, что я не в теме уже лет десять, но… я готова учиться. Нет, всё в порядке. Просто… захотелось вернуться.
Она говорила, и слёзы снова наворачивались на глаза, но теперь это были слёзы не только боли, а чего-то хрупкого, похожего на надежду. Надежду, что где-то там, за стенами этой квартиры, наполненной запахом предательства, существует другая жизнь. Та, где её не назовут жирной свинотой. Где она будет просто Татьяной
Продолжение ниже
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Читайте и другие интересные истории от Королевы Виктории
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)