Экономим вместе

Утро в старой двушке на окраине промышленного города начиналось с запаха свежего кофе и тихого голоса Максима, который напевал какую-то мелодию, пока возился у плиты. Квартира была маленькой, скромной, но уютной. На подоконниках стояли цветы, которые Евгения Фёдоровна любила поливать, несмотря на то что её руки после инсульта стали плохо слушаться. На стенах висели старые фотографии в деревянных рамках — чёрно-белые снимки, где она была молодой и красивой, и цветные, где Максим ещё мальчишкой сидел у неё на коленях...

Прошёл ровно год с того дня, как Антон отправил Дарью в деревню. Год, в течение которого он ни разу не позвонил, не спросил, как дела у матери, не вспомнил о том, что оставил её умирать в одиночестве. Он жил своей жизнью — кутил, пил, тратил деньги, которых у него почти не осталось. Он пропивал всё, что ему попадало в руки, и его существование становилось всё более пустым и бессмысленным. Его комната в общежитии стала ещё более грязной и запущенной. Вещи валялись повсюду, пустые бутылки стояли на столе, на полу, на подоконнике...

Город просыпался медленно. Серые пятиэтажки, облупившиеся стены, запах выхлопных газов и дешёвого пива — вот что такое современный промышленный городок, где Антон прожил свои двадцать восемь лет. Он лежал на продавленном диване в съёмной комнатушке, которую снимал за три тысячи рублей в месяц у старой, злой хозяйки. В комнате было тесно, грязно, везде валялись пустые бутылки, окурки, грязные носки. Занавески были задёрнуты, и солнечный свет едва пробивался сквозь них, создавая ощущение полумрака и безысходности...

Зоя сидела на грязном, продавленном стуле в кабинете органов опеки и смотрела на социального работника с вызовом. Она пришла пьяная, в грязном, заляпанном халате, с растрёпанными волосами и запахом перегара, который заполнил всю комнату, смешиваясь с запахом старой бумаги, пыли и казённой скуки. Она не понимала, зачем её вызвали. Она не понимала, что сделала не так. В её голове всё было правильно. Она работала, она жила, она воспитывала ребёнка. Что им ещё надо? — Зоя Петровна, — сказала социальный...

Коммунальная квартира пахла щами, сыростью и чужими жизнями. Длинный, тёмный коридор с облупившейся краской на стенах и скрипучими половицами вёл к нескольким дверям, за которыми жили люди, которые ненавидели друг друга так же сильно, как и себя. В углу стояла старая вешалка с чужими пальто, а на полу валялись грязные калоши. Из общей кухни доносился запах жареного лука, смешанный с запахом кошачьей мочи и дешёвого табака. Маленькая комната Зои находилась в самом конце коридора, за дверью с отколотым куском фанеры вместо стекла...

— Купи себе ногу. Снег падал не как в кино — красивыми хлопьями, а как проклятая манная крупа, которую сыплют на голову назло. Мелкая, колючая, ледяная пыль забивалась под воротник дешевой синтепоновой куртки, таяла на щеках и сразу же превращалась в корку, которую хотелось содрать вместе с кожей. Девочка сидела на картонной коробке, расплющенной в три слоя, чтобы не так промерзало снизу. Она сидела здесь уже четыре часа. С восьми утра до двенадцати. Ей было холодно, мокро, и очень хотелось есть...

— Дедушка, вы здесь каждый день поёте? — спросил мужчина, останавливаясь рядом со старым фонтаном. — У вас такой голос... я услышал вас издалека. Подошёл сказать спасибо. Алексей Иванович медленно повернул голову в сторону голоса. Он не видел лица говорившего, но слышал в его голосе искреннее удивление. Старик стоял, опираясь на свою старую, потёртую палку, и в его глазах, которых никто уже не видел, была пустота. Но голос его, когда он заговорил, был полон жизни. — Я пою для своей жены, — сказал он, и в его голосе появилась мягкая, грустная улыбка...

— Я куплю новую шубу, — сказала Нина, поправляя бриллиантовое кольцо на пальце. — Эту я уже носила два раза. Это неприлично. Она стояла перед огромным зеркалом в своём салоне красоты и рассматривала себя с головы до ног. Дорогой костюм от итальянского дизайнера, идеальная укладка, макияж, который делал её лицо безупречным, и пустой взгляд, который она старательно прятала за блеском бриллиантов. Салон сиял. Везде были зеркала, хрустальные люстры, белая кожаная мебель, запах дорогих духов и профессиональной косметики...

— Я видел его! — заорал Олег, врываясь в квартиру. — Он выходил от нас! Это был Иван Петрович! Голос его разнёсся по маленькой, захламлённой квартире, заставив Анну вздрогнуть. Она сидела в старом кресле, укрытая выцветшим пледом, и смотрела на мужа с ужасом в глазах. Она знала — он снова пьян. Она видела это по его красному лицу, по его налитым кровью глазам, по тому, как он шатался, сжимая в руке пустую бутылку. — Олег, я тебя умоляю, — сказала она, и голос её дрожал. — Ты ошибаешься. Никто не приходил...

— Кто это сделал? — закричала Елена Владимировна, хватаясь за глаз. — Кто пускал самолётики?! Я же говорила, на переменах бегать и баловаться запрещено! Её голос разнёсся по длинному коридору детского дома, заставив детей замереть на месте. Она стояла, прижимая ладонь к левому глазу, который покраснел и слезился. Бумажный самолётик лежал у её ног, смятый и беспомощный, как и она сама в этот момент. Коля вышел из толпы детей, бледный, с широко раскрытыми глазами. Его руки дрожали, а в груди колотилось сердце так сильно, что он едва мог дышать...

— Ты старая, скучная, нудная, вечно с бумагами. Я хочу жить на всю катушку. — Живи Офис пах кофе, бумагой и чужими деньгами. Надя сидела за своим столом с утра до вечера. Она знала каждую цифру наизусть. Каждый счёт, каждый налог, каждую схему, которую они с Олегом придумали, чтобы скрывать доходы от налоговой. Она знала всё. Она была единственным бухгалтером, который знал всё. Каждый документ проходил через её руки. Каждый платёж — через её компьютер. Каждая махинация — через её голову. Она не гордилась этим...

- Кто здесь? - Шагнула она в неизвестность. Она не знала своих родителей, но знала их дом. Каждую ночь он приходил к ней во сне, и она рисовала его до утра. И оказалось, что он ждал её всё это время Приют пах чужими людьми и казённым мылом...