Экономим вместе

— Тогда он не достоин быть отцом, — Ольга Петровна вздохнула. — И ты будешь растить ребенка без него. Как я растила тебя. И он вырастет хорошим человеком. Потому что у него будет хорошая мама. Катя встала, подошла к окну. За стеклом был все тот же двор, те же качели, та же серая панелька. Но сейчас она видела это по-другому. Не как клетку, а как свободу. — Я пойду к нему, — сказала она. — Сегодня. И скажу. — Я с тобой, — Ольга Петровна взяла ее за руку. — Нет, — Катя покачала головой. — Я сама. Это мой разговор...

Погремушка из операционной, немой гений и семья скорпионов: как я выжила в войне за наследство Два года. Два года, как закончился суд. Два года, как Павел получил пожизненное. Два года, как мы с Ильей стали мужем и женой. Два года, как Вадим начал говорить. Сначала словами, потом предложениями, а теперь он мог сказать всё, что хотел. Не всегда легко, не всегда быстро, но мог. Врачи говорили, что это чудо. Я знала, что это любовь. Илья сидел за столом в нашей новой квартире — большой, светлой, с окнами на парк...

Она растила меня одна, работая на трёх работах. А в стенном шкафу лежали детский немецкие ботиночки, и они были не мои...Отец нашелся, когда умирал. А его законная семья поклялась меня уничтожить Дни после похорон Николая Петровича стали для нас испытанием на прочность. Каждое утро начиналось с телефонных звонков — адвокаты, нотариусы, какие-то люди из клиник, которые хотели «обсудить ситуацию». Илья ходил по квартире, как зомби, не спал ночами, смотрел в окно. Я боялась оставлять его одного. — Тебе нужно поесть, — сказала я в третий день после похорон, ставя перед ним тарелку с супом...

Отец нашелся, когда умирал. А его законная семья поклялась меня уничтожить. Я получил наследство ценой в миллион. Но заплатить пришлось жизнью матери Я не спала всю ночь. Лежала в темноте, смотрела в потолок и прокручивала в голове слова Николая Петровича. «Я твой отец». «Я умираю». «У меня есть семья — жена и двое детей». Каждое слово било по мне, хотя я была всего лишь наблюдателем. Что же чувствовал Илья? Я написала ему в час ночи: «Ты спишь?» Ответ пришел через секунду: «Нет». «Я волнуюсь». «Не надо...

На похоронах матери ко мне подошел старик. Его слова заставили меня забыть, как дышать. Я думал, что сирота. Но оказалось, что за мной следили 18 лет. Мама запретила мне знать отца. А перед смертью оставила тайник в ... Я не знаю, зачем согласилась. Наверное, потому что увидела его глаза Они были пустыми. Не красными от слез, не опухшими от бессонницы — просто пустыми. Как у человека, который только что понял, что мир не просто кончился, а его никогда и не было. Илья стоял посреди зала прощания, сжимая в пальцах гвоздику так сильно, что белый бутон хрустнул и упал на кафельный пол...

— Катя, нам нужно поговорить. Голос Волохова прозвучал так, что она замерла с ложкой в руке. Он стоял в дверях кухни, в своем дорогом костюме, с которым уезжал в командировку неделю назад, и лицо его было чужим — холодным, отстраненным, как у незнакомца. — Что случилось? — она поставила ложку, вытерла руки о фартук. Живот уже округлился, и она чувствовала себя неуклюжей, тяжелой, но внутри всё похолодело от его взгляда. — Дим, ты меня пугаешь. — Пройдем в гостиную, — он развернулся и пошел, не оглядываясь,...

— Ты собралась к нему, — Ольга Петровна стояла в дверях спальни, скрестив руки на груди, и смотрела на дочь, которая сидела перед маленьким трюмо и расчесывала волосы. — Я вижу. Я знаю эту твою гребенку. Ты ее берешь, когда собираешься на важное дело. — Мам, я еще не решила, — Катя отложила расческу, посмотрела на свое отражение. Лицо было бледным, под глазами залегли тени — она почти не спала эти три дня. Три дня из семи, которые дал ей Волохов. — Я просто… привожу себя в порядок. — Ты три дня не выходила из дома, — Ольга Петровна прошла в комнату, села на край кровати...

— Ты думала, он придет с цветами? — Ольга Петровна стояла у окна, задергивая занавески, хотя за окном уже давно стемнело, и в маленькой двушке на втором этаже хрущевки горел только торшер в углу, отбрасывая желтоватый, уютный свет на потертый диван и полированный сервант с фарфоровыми слониками. — Такие, как он, не носят цветы. Они носят чеки. Или приказы. — Мам, перестань, — Катя сидела на диване, поджав под себя ноги, и сжимала в руках кружку с остывшим чаем. Она уже переоделась из той черной водолазки,...

Она потеряла семью дважды за вечер — сначала в спальне мужа, потом в доме матери. Её предали трое самых близких людей в одну ночь — муж, отчим и родная мать Прошло полгода. Зима сменилась весной, весна — летом. Алина и сама не заметила, как время пролетело. Работа в клинике, Алёшка, который рос не по дням, а по часам, тётя Тома, ставшая настоящей бабушкой для её сына, и мать, которая постепенно возвращалась к жизни. Отношения с матерью налаживались медленно, но верно. Она приезжала раз в неделю, сидела с Алёшкой, помогала по хозяйству...

Муж изменил, отчим выгнал, мать промолчала — идеальный семейный удар. В одной руке ребёнок, в другой сумка, а за спиной захлопнулись двери трёх предателей Прошла неделя с того вечера, как тётя Тома подобрала Алину на скамейке. Жизнь потихоньку налаживалась. Алина нашла работу в частной клинике — медсестрой в процедурном кабинете. Платят в два раза больше, чем в городской больнице, график удобный, коллектив приветливый. Тётя Тома сидела с Алёшкой, пока Алина была на сменах, и, кажется, даже получала от этого удовольствие...

— Сама виновата, что он тебе изменяет, — эти слова она услышала от отчима вместо помощи, а родная мать смотрела в сторону, пока её выталкивали за дверь с ребёнком на руках Ночная смена в городской больнице выдалась тяжёлой. Алина едва держалась на ногах, когда в семь утра сдавала дежурство. Три операции подряд, двое тяжёлых пациентов в реанимации, бесконечные капельницы и уколы. Руки гудели, глаза слипались, но в сумке лежал маленький свёрток — подарок мужу на третью годовщину свадьбы. — Аллочка, ты молодчина, — сказала старшая медсестра тётя Зина...

Она плакала, сидя на скамейке, посреди незнакомого города и чувствовала, как силы оставляют её окончательно Улица Строителей тянулась вдоль высоток, уходя куда-то вдаль. Дома здесь были огромными, двадцатиэтажными, с арками, с деревьями во дворах, с детскими площадками. И все они были одинаковыми — серыми, высокими, чужими. Прасковья Никитична уже час ходила по улице, останавливая прохожих. Она показывала им фотографию внучки (ту, что носила с собой), объясняла, что ищет Машу, что адрес был, но потерялся...