Экономим вместе

Я выжила любовницу из квартиры с помощью рыбьих голов. Самая вонючая месть. Муж кричал, что я воняю рыбой. А потом его беременная любовница вылетела как пуля от этого запаха навсегда Тишина на кухне была оглушающей. За тонкой дверью слышались приглушённые голоса, шарканье, звон собираемых осколков. Потом шаги в прихожей, и хлопок входной двери. Ушла. На время. Марина сидела, не шевелясь, пока не затихли все звуки. Потом медленно поднялась, отодвинула крючок и вышла. В гостиной пахло дешёвым вином, рыбой и чужим парфюмом...

Он променял меня на учительницу, которая представилась моделью. Они пили мое вино и ели мою селедку на моем диване. Через месяц они оба умоляли меня выпустить их из этой квартиры Воздух на рынке к вечеру становился тяжёлым, густым, как бульон. Пахло льдом, водорослями и жизнью, выпотрошенной на жарком белом свете ламп. Марина скинула прорезиненный фартук, заляпанный чешуёй и рыбьей слизью, с трудом разогнула спину. Каждый позвонок щёлкал, будто прося пощады. Двенадцать часов на ногах. Руки, даже вымытые трижды с хозяйственным мылом, хранили въедливый, стойкий аромат морской глубины...

Я выгнала мужа, чтобы жить с любовником, от которого беременна. Но его безразличие оказалось самой жуткой местью. Я разрушила наш брак, чтобы начать жить... Но... Почему же мне так плохо? Тишина в лофте была не просто отсутствием звука. Она была материальной, выверенной, как идеальный кадр. Шестьдесят квадратных метров бетона, стекла и выбеленного дуба, купленных в кредит на двадцать лет и доведённых до состояния абсолютной стерильности. Пахло древесным воском, свежемолотым кофе и тишиной. На столе, отполированном до зеркального блеска, стояла камера на штативе...

- Прошу, Олежек, мне нужна помощь, - хриплым голосом проговорил Анатолий. – Материального плана. Я сейчас на инвалидности, не могу работать. Может быть, ты мне поможешь? Олег слушал и молчал. В голове при этом крутились разные мысли. Потом молодой мужчина усмехнулся: абсолютно безрадостно и холодно. - Ты захотел вдруг, чтобы я стал помогать тебе? – С удивлением посмотрел он на отца, который бросил семью много лет назад. – Ты серьезно говоришь сейчас? - Я прекрасно понимаю, что это прозвучало из моих...

Дочь приехала с подарками и приговором для материнской дачи. Дочь предложила матери жить вместе в большой квартире. Та назвала это тюрьмой и пошла копать картошку.. Ведь дочка собиралась продать дачу отца, чтобы купить трешку. Ответ матери её оскорбил... Тишина после бури была хрупкой, как первый ледок. Они отмылись в доме, действуя как роботы: Лиза нагрела воду, Елена молча отдала сырую, пропахшую потом одежду. Матвей, обессиленный, уснул прямо на диване, не выпуская из рука бабушкиного халата. Когда водопроводный грохот и шарканье тапочек стихли, в доме повисло неловкое, болезненное молчание...

Дочь объявила о беременности и потребовала продать дачу. Мать не сдалась даже под давлением зятя. Чтобы не переезжать к дочери, пенсионерка заявилась на грядку умирать Тишина после ссоры была хуже крика. Она висела между городом и дачей плотной, непроницаемой завесой. Лиза перестала звонить. Сначала — на день, чтобы «дать маме остыть». Потом — на три. Потом — на неделю. Это была её форма наказания, молчаливый ультиматум: одумайся, согласись, пойми, как ты не права. Елена Сергеевна звонить не пыталась...

- Я не хочу вашей заботы! Я не хочу ничего продавать! — мать разрыдалась после слов дочери переехать жить к ним.... Последний поворот на просёлочную дорогу всегда выдёргивал её из городского ритма, как пробку из бутылки. Лиза выключила подкаст о финансовой грамотности и опустила окно. В салон ворвался густой, пьянящий воздух — смесь нагретой за день сосновой хвои, влажной земли и какой-то сладковатой, знакомой с детства пыли. Она сделала глубокий вдох, но расслабиться не получилось. Пальцы нервно барабанили по рулю...

- Теперь живи с этим сам! Один! – Уже перешел на крик Олег, который во все времена оставался сдержанным и спокойным. - Олежек, прошу тебя, - Анатолий сделал попытку приподняться на больничной койке, но в теле резко появилась боль, он начал стонать, а потом просто рухнул обратно на подушку. Олег не двигался с места, он просто тупо смотрел на отца. Правда, в сердце что-то шевельнулось. Это произошло неожиданно для него самого. Это что-то было очень похоже на жалость. Но он постарался заглушить эти...

Щи, с которыми он смеялся, я вылила ему на голову в день развода. Мой муж назвал меня жирной коровой на весь офис. Я отомщу ему так, как ему не снилось в страшных снах Холодная война оказалась самой изматывающей. Не крики, а ледяное молчание. Не швыряние тарелок, а стиральная машина, молчаливо игнорирующая его корзину с бельём. Не упрёки, а пустое место за ужином — она накрывала только на себя и Данила. Сергей метался между показным безразличием и вспышками раздражения. Он пытался вернуть контроль старыми методами: однажды принёс огромный букет дорогих роз...

Свекровь встала на мою сторону, когда услышала, как её сын назвал меня жирной свинотой при всех. Сын сказал отцу-изменнику: «Ты — подлец». Это стало началом моего освобождения Утро начиналось не с кофе, а с тихого скрежета в висках. Не с боли, а с привычного, почти ритуального напряжения — успеть всё. Татьяна открыла глаза за секунду до будильника, прислушиваясь к дыханию в доме: из комнаты сына — ровный подростковый храп, из-за стены, где жила свекровь, — череда тяжёлых вздохов. Сережа, её Сергей, спал спиной к ней, уткнувшись лицом в подушку...

Её называли «сиротой», «ведьмой», «прислугой». Она вырастила троих детей в сыром подвале, а они даже не заметили, как она состарилась в одиночестве. Ведь думала, что заслужила только страдать Тишина после смерти Николая была иной. Не тягучей и угрожающей, а звонкой, как трещина в стекле. Она наполнялась детским плачем, шепотом Агафьи за перегородкой (теперь это были не ругательства, а монотонные, полные ненависти молитвы о душе сына и проклятия в адрес «невестки-ведьмы») и леденящим скрипом мыслей Веры...

Тридцать лет в подвале и тихие слёзы: Она всю жизнь терпела унижения, её все использовали: детдом, муж, свекровь, дети... Морозное утро врезалось в стекло узором колючих папоротников. Вера прижалась лбом к ледяному оконцу, стараясь разглядеть сквозь намерзший ледокол мир за пределами высокого кирпичного забора. Мир, в котором, как шептала ночная нянечка Марья Ивановна, у детей бывают мамы. Мамы, которые целуют в макушку, пахнут теплым хлебом и платьем, и знают твой самый-самый день в году — день рождения...