Лёха, разбогатевший в лотерее, решает в последний раз отработать смену из уважения к коллегам. А полетев в свадебное путешествие... Он думал, что победил суеверие. Но настоящая катастрофа ждала его не в самолёте
Лёха стоял перед складом, как перед краем света. Бетонный ящик под ржавой крышей, где он провёл десять лет жизни. Где воздух пах пылью, машинным маслом и терпким потом. Сегодня — последний раз.
Он толкнул тяжёлую дверь. Звонкий голос тут же прорезал гул:
— Опа! Сам граф де Лёхфинский пожаловал! Ребята, смотрите — миллиардер в робе!
Это был Санёк, крановщик, его сменщик и лучший друг после Сергея. Лёха сгрёб его в охапку, чувствуя, как комок подступает к горлу.
— Отстань, дурак. Не миллиардер. Просто... повезло.
— Повезло? Да ты всю удачу вселенной на себя словил! — Санёк отстранился, смотря ему прямо в глаза. В его взгляде не было зависти. Только какая-то грустная радость. — И что ты тут забыл, а? Ужос-то какой! Должен был в пять утра на личном вертолёте укатить!
— Хотел... на чисто. Последнюю смену отработать. Попрощаться.
Слова застряли колючим комом. Он отвернулся, делая вид, что поправляет затяжку на робе. Чтобы не видели, как у него дрожат пальцы.
Из-за стеллажей вывалилась вся бригада: молодой Витька, вечно хмурый дядя Миша, два грузчика из соседнего цеха.
— Лёх, ты это серьёзно? Последний день? — Витька аж подпрыгнул. — Ну ты даёшь! А мы думали, ты уже на Багамах!
— Не на Багамах, — пробормотал Лёха. — И не улетал ещё никуда.
— Так может, отметим? — Дядя Михаил вытер руки об ветхие штаны. — После смены? Последний раз всем скопом? Пивасика...
Тишина повисла тяжёлым мешком. Все знали: Лёха не пил. Не пил с того дня, как погиб Сергей. Винил себя. Все это знали.
— Я... не смогу, — выдавил Лёха. — Вика ждёт. Ужин.
— А, ну да, — дядя Миша махнул рукой, но взгляд у него потух. — Конечно. Ты теперь в другом обществе вращаешься. Нам с нашим пивом не ровня.
— Миша, перестань! — резко встрял Санёк. — Чего ты корешишь человека? Он пришёл проститься, а ты...
— Да я ничего! Я рад за него! Искренне! — голос дяди Миши дрогнул. — Просто... жалко. Всё рушится. Серёги нет. Теперь и Лёха... Кто остался-то? Мы, старые пни.
Лёхе стало физически больно. Он сглотнул. Казалось, сейчас расплачется, как ребёнок.
— Я не... Я не ухожу от вас. Я просто... работу меняю.
— Работу? — фыркнул Витька. — Лёх, да ты жизнь поменял! Ты теперь не наш. И не винись. Это нормально.
— Перестаньте! — голос Лёхи сорвался, громче, чем он хотел. — Прекратите хоронить меня заживо! Я здесь! Стою с вами! Дышу этим дерьмовым воздухом! И хочу отработать свою последнюю смену нормально, как мужик, а не как предатель, которого выгоняют!
Он замолчал, тяжело дыша. В глазах стояли предательские слёзы. Он вытер лицо грязным рукавом.
Молчание длилось несколько секунд. Потом Санёк тихо подошёл и ткнул его кулаком в плечо.
— Ладно. Поняли. Иди, переодевайся. Конвейер не ждёт. И... спасибо, что пришёл. Правда.
Работа заглушила неловкость. Лязг тележек, рёв погрузчика, крики: «Витёк, левей!», «Миша, принимай!». Лёха втянулся в привычный ритм, будто и не было этих трёх недель отпуска, выигрыша, бесконечных интервью. Здесь он был нужен. Здесь он понимал, что делать.
В обед свалились в свою «каюту» — крохотную будку с разбитым диваном, столом и чайником.
— Ну что, Лёхин-воротила, как жизнь на свободе? — Санёк сунул ему пластиковый стаканчик с чаем. — Небось, уже икрой ложкой жрёшь?
— Перестань, — Лёха взял стакан. Руки дрожали. — Ничего не жру. Не могу есть. Живот сводит.
— От нервов. Богатым тоже нелегко, — усмехнулся Санёк, но смех не добрался до глаз. — А Вика? Как она?
— Вика... Она... всё организует. Квартиру новую смотрит. Поездки. Говорит, надо «интегрироваться в новую социальную среду».
— В какую-куда? — Дядя Миша скривился. — Лёха, да ты хоть понял, что она сказала?
— Нет, — честно признался Лёха. Голос его стал тонким, потерянным. — Я ничего не понимаю, Сань. Ни-че-го. Она покупает мне рубашки за сотку. Я их боюсь испачкать. Она ведёт в рестораны, где в меню нет цен. А я хочу вот этот чай, да селёдку с лучком... и чтобы вы тут были.
Он закрыл лицо руками. Плечи затряслись.
— Эх, братан... — Санёк тяжело вздохнул. — А Серёга... он бы тоже не понял твоей новой жизни. Он ж был проще пареной репы.
Имя прозвучало как удар током. Лёха вздрогнул.
— Не... не вспоминай.
— Почему? Боязно? — Санёк прищурился. — Он бы за тебя радовался. Ну, может, подколол бы немного. А так... радовался бы.
— Он бы ненавидел меня, — хрипло выдохнул Лёха. Слёзы текли по щекам, оставляя грязные дорожки. — Потому что я жив. А его нет. Потому что у меня теперь всё. А у него... даже могилы нормальной нет. Урна в колумбарии.
— Лёха, да перестань! Он же сам нарвался! Нарушил технику! — встрял дядя Миша.
— Я БЫЛ ЕГО СМЕНЩИКОМ! — закричал Лёха, вскакивая. Стакан с чаем полетел на пол. — Я должен был быть на его месте в тот день! У меня температура была! Он меня подменил! ПОНЯТНО?! ОН ПОШЁЛ ЗА МЕНЯ! И ЕГО РАЗДАВИЛО!
Крик замер в пыльном воздухе. Лёха стоял, содрогаясь от рыданий. Всё, что он копил три недели — вина, растерянность, ужас перед новым миром — вырвалось наружу.
— И теперь у меня миллиард, — прошептал он, уже без сил. — А у его матери — пенсия в девять тысяч и урна сына в стене. Я ей деньги посылал. Она вернула. Прислала почтовый перевод обратно. Написала: «Крови на них не хочу». Вы понимаете? Крови. Моей крови там нет. Только его.
Он рухнул на диван, уткнувшись лицом в липкий от пота пластик. Его трясло.
Санёк молча подошёл, сел рядом, положил тяжёлую мозолистую руку ему на затылок. Как отцу непутёвому сыну.
— Дурак ты, Лёха. Совсем дурак. Он тебя любил, как брата. Подменил бы ещё раз. И радовался бы твоему счастью. А ты тут коришь себя. Живи. Хватит. Он мёртв, а ты — жив. Так получилось. Не ты его убил. Случай убил.
— А если это не случай? — Лёха поднял заплаканное лицо. Глаза были пустыми. — А если это... расплата? За что-то? И мой выигрыш — это следующая часть наказания? Я не знаю... Я больше ничего не знаю, Сань.
Прогремел гудок на возобновление работы. Лёха встал, вытер лицо.
— Всё. Хватит нытья. До конца смены три часа. Отработаю — и свободен.
— Свободен? — тихо переспросил Санёк. — Или просто одинок?
Лёха не ответил. Он вышел обратно в гул цеха, в свой последний рабочий день. Но тяжесть в груди не уходила. Она кристаллизовалась в холодный, твёрдый камень.
Когда отзвенел последний гудок и все разошлись, Лёха остался один. Он бродил между стеллажей, касаясь шершавых коробок, пыльных труб. Прощался.
И тут его взгляд упал на старый, покосившийся шкаф в их бывшей «рубке». Тот самый, где он и Сергей хранили свои пожитки. Санёк говорил, что его давно хотели выбросить.
«Надо посмотреть. Может, что-то его осталось», — мелькнула мысль.
Дверца скрипнула. Внутри пахло плесенью и старым железом. Завалявшиеся перчатки, обрывки каких-то бумаг, пустая бутылка из-под воды. И в самом дальнем углу, за оторванной полкой, — толстая, засаленная тетрадь в чёрной клеёнчатой обложке.
Лёха узнал её мгновенно. Рабочий дневник Сергея. Он вёл его каждый день, записывая не только смены, но и какие-то свои странные мысли, цифры, рисунки.
Сердце ёкнуло. Лёха взял тетрадь. Она была тяжёлой, как плита. Он сел на пол, прислонившись к холодной стене, и открыл её на последней странице.
Почерк был нервный, рваный, не похожий на обычный аккуратный почерк друга. И там, в самом низу, датированное днём за два до гибели, было всего несколько строк:
«Если вдруг разбогатеешь — ни в коем случае не покупай билет на рейс 1478. Он разбился. Но только для меня. Это не для тебя. Не для тебя. Запомни номер. 1478. Крест. Конец. Не лети. Не лети туда».
Лёха перечитал. Ещё раз. Мозг отказывался понимать. Рейс 1478? Разбился? Но только для него?
Он лихорадочно пролистал тетрадь назад. Сплошные цифры, схемы, обрывки фраз: «частоты не сходятся», «число рока», «самолёт — это метафора, но какая?», «зациклился на нём, не могу выкинуть из головы...».
Сергей всегда был чудаком. Любил нумерологию, какие-то теории заговора. Все над ним подшучивали. Лёха защищал.
А теперь эти бредовые строчки жгли ему ладони.
«Он сошёл с ума, — прошептал Алексей в пустоту склада. — От одиночества. От этой работы. Совсем съехал. Бедный Серега...»
Но холодный пот стекал у него по спине. Он судорожно засунул тетрадь под робу, вскочил и почти побежал к выходу.
Ему нужно было домой. К Вике. К нормальной, ясной, блестящей жизни. Которая ждала его за этими стенами.
Он выбежал на улицу, жадно глотая холодный вечерний воздух. В кармане зазвонил телефон. Вика.
Он взял трубку. Голос её был сладким, переливчатым, полным ожидания.
— Алёш? Милый, ты где? Я уже вся извелась! Беги домой быстрее! У меня для тебя сюрприз! Такой сюрприз... ты обалдеешь!
— Я... я еду, — с трудом выдавил Лёха. — Что за сюрприз?
— Не-не, не скажу! Это надо видеть! Любимый, наша новая жизнь начинается по-настоящему! Лети ко мне!
Слово «лети» прозвучало как пощёчина. Лёха замолчал.
— Алёш? Ты меня слышишь?
— Слышу, — прохрипел он. — Я уже в пути.
Он отключился, прислонился к стене. Под робой, у самого сердца, лежала тетрадь. И в ушах гудело, смешиваясь с голосом Вики:
«Рейс 1478... Не лети... Не лети туда...»
Лёха прижал тетрадь к животу, будто она была живой и могла вырваться. Ритм сердца колотил в висках: «1478… 1478… 1478…».
Он ворвался в квартиру — ту самую, старую, съёмную, от которой Вика морщилась. Везде пахло её духами — дорогими, удушающими.
— Алёша! Наконец-то!
Вика выпорхнула из спальни. Она была в новом платье, том самом, что он в шутку назвал «дорогущим носовым платком». Её глаза сияли, как у ребёнка перед ёлкой.
— Где ты пропадал? Я думала, ты снова к тем своим… — она махнула рукой в сторону окна, за которым был город и его прошлая жизнь.
— Задержался. Прощался, — глухо бросил он, снимая куртку. Тетрадь упала на пол с глухим стуком.
— Что это ещё? — Вика нахмурилась.
— Ничего. Хлам со склада.
Он нагнулся, но она была быстрее. Подхватила тетрадь.
— Фу, какая грязная! Выбросить надо!
— НЕ ТРОГАЙ! — крик вырвался из самой глотки, хриплый, звериный.
Он вырвал тетрадь. Вика отпрянула, глаза округлились от шока.
— Что с тобой? Это что за секреты? Подарок от бывшей? — голос её стал ледяным.
— Это не твоё дело, Вика! Просто не трогай мои вещи!
Она замерла. Потом медленно, очень медленно, на её глазах выступили слёзы. Не истеричные, а тихие, обидные.
— Мои вещи? Алёша, мы скоро будем мужем и женой! У нас не должно быть секретов! Или… или я для тебя не своя? Я — часть этой твоей «другой» жизни, к которой нельзя прикасаться?
Она подошла ближе, смотря на него снизу вверх. Её взгляд буравил.
— Ты опять там был. В своём прошлом. И оно тебя съедает. Я вижу. Ты вернулся не ко мне. Ты вернулся к нему. К этому призраку.
— Перестань, — прошептал он, сжимая виски. — Просто… плохой день.
— Каждый день у тебя плохой с тех пор, как у нас появились деньги! — она не выдержала, сорвалась. — Мы должны радоваться! Лететь вперёд! А ты… ты тащишь за собой этот старый, вонючий якорь! Ты цепляешься за своё дерьмо, как будто боишься настоящего счастья!
— МОЁ ДЕРЬМО — ЭТО Я! — рявкнул он, не сдержавшись. — Я — этот вонючий грузчик с раздолбанного склада! Я не знаю, как быть твоим блестящим мужем! Я не понимаю твоих ресторанов! Мне страшно, Вика! Понимаешь? СТРАШНО!
Он рухнул на стул, спрятав лицо в ладонях. Плечи снова затряслись. Тетрадь лежала на коленях, как обвинение.
В комнате повисла тишина. Потом он услышал её шаги. Осторожные. Она опустилась перед ним на колени, взяла его руки. Её пальцы были холодными.
— Милый… Прости. Я не хотела… Я просто так ждала тебя сегодня. И приготовила… — она глубоко вздохнула. — Ладно. Давай забудем. Ужин стынет. А потом… а потом я покажу тебе свой сюрприз. Он всё исправит. Обещаю.
Она потянула его на кухню. Стол был заставлен тарелками. Икра, устрицы, что-то ещё. Еда из его кошмаров. Он сел, глядя на неё, как на инопланетную посудину.
— Ешь, родной. Это полезно.
— Я не голоден, — пробормотал он.
— Алёша, пожалуйста… Хоть попробуй. Для меня.
Он взял вилку, ткнул в чёрную икру. Положил в рот. Показалось, что ест холодную грязь. Его стошнило. Он едва успел отвернуться.
— Боже мой! — Вика вскочила. — Ты болен?
— Нет… Просто… не могу.
Он видел, как её лицо исказилось от разочарования. Как она старалась это скрыть, но не смогла.
— Хорошо… Ладно. Тогда, может, сразу к сюрпризу? — её голос снова стал натянуто-бодрым.
Она взяла его за руку, повела в гостиную. На столе лежал большой конверт из плотной, кремовой бумаги.
— Держи.
Он взял. Руки дрожали.
— Открой же!
Он разорвал клапан. Внутри лежали две папки с билетами. И брошюра с пальмами и бирюзовым морем.
— Это… на Мальдивы? — он прошептал.
— Да! Месяц назад ты сказал, что всегда мечтал увидеть океан! Я запомнила! Я всё организовала! Мы вылетаем завтра! Всё первом классе! Это начало нашего медового месяца, нашей НАСТОЯЩЕЙ жизни!
Он вытащил билеты. Бумага была гладкой, дорогой. Его имя. Её имя. Рейс SU 1478. Вылет: завтра, 14:30.
Мир сузился до этой цифры. 1478. Она плясала перед глазами, сливаясь в кровавое пятно.
— Ну? — Вика смотрела на него, ожидая восторга. — Алёш? Дорогой? Что ты?
— Откуда… — голос его был чужим, из глубины колодца. — Откуда ты взяла именно этот рейс?
— Что? Ну… я выбирала. Это самый удобный стыковочный…
— ОТКУДА ТЫ ВЗЯЛА ЭТОТ НОМЕР? — он закричал, вскакивая. Билеты выпали из его рук. — КТО ТЕБЕ ЕГО СКАЗАЛ?
— Алёша! Ты меня пугаешь! Я сама выбрала! На сайте! Что не так с номером рейса? Это просто цифры!
— Нет! — он тряс головой, отступая от неё, как от заразной. — Это не просто цифры! Это… это…
Он схватился за голову. В висках стучало. Голос Сергея шептал в ушах: «Не лети… Не лети туда…».
— Это что? — Вика подняла билеты с пола, её лицо побелело. — Что это за цифры? Объясни мне! Сейчас же!
Он не мог. Он молчал, сжимая и разжимая кулаки.
— Это связано с той тетрадью, да? — её голос стал острым, как лезвие. — С твоим складом? С тем… Сергеем?
Он кивнул. Едва заметно.
— И что? Что он написал про этот рейс? Что он разобьётся? — она фыркнула, но в её смехе слышалась дрожь. — Боже, Алёша, да ты серьёзно? Ты веришь в бред сумасшедшего? Он же был не в себе, ты сам говорил!
— Ты не понимаешь! — вырвалось у него. — Он… он чувствовал вещи! Он предсказал свою смерть!
— ОН ПРЕДСКАЗАЛ? — она взвизгнула. — Он предсказал, что на него упадёт паллета потому, что он был пьян и нарушил технику? Великое предсказание! Алёша, он был алкоголиком и неудачником! И он тянул тебя на дно! И даже мёртвый продолжает тянуть!
— ЗАТКНИСЬ! — рёв оглушил комнату. Он не узнал свой голос. — ЗАТКНИСЬ О НЁМ! Ты не имеешь права! ТЫ ЕГО НЕ ЗНАЛА!
— И слава богу! — она не отступала, глаза горели. — Я знаю тебя! И вижу, как его призрак разрушает тебя! И теперь ещё и наш отпуск! Наше будущее! Ты готов всё сломать из-за цифр в дневнике психа?
— Он не псих! — Лёха схватил тетрадь, тыча в неё пальцем. — Он написал это за два дня до смерти! Он знал! Он чувствовал! «Он разбился, но только для меня». Что это, по-твоему?
— ЭТО БРЕД ОДИНОКОГО, БОЛЬНОГО ЧЕЛОВЕКА! — она плакала уже и сама, размазывая тушь. — И ты такой же! Ты выбираешь его! Мёртвого! Вместо меня! Живой! Я здесь! Я люблю тебя! Я пытаюсь вытащить тебя в новую жизнь! А ты… ты плюёшь на всё это!
Она рыдала, её тело содрогалось. Лёха смотрел на неё и видел не злую, расчётливую женщину, а напуганную девочку, которая вложила все свои мечты в один билет и теперь видит, как он рвётся.
— Вика… — он сделал шаг к ней. — Послушай… Давай просто… сдадим эти билеты. Возьмём другие. Любые. Только не этот рейс.
— Почему? — она всхлипнула, глядя на него мокрыми глазами. — Дай мне хоть одну нормальную причину. Не про дневник. Просто причину.
Он открыл рот. И понял, что не может. Ни одной рациональной причины не было. Только леденящий ужас в груди. Только уверенность, граничащая с безумием.
— Я не могу лететь этим рейсом, — тупо повторил он. — Я не могу.
Её взгляд изменился. Обида и гнев ушли, осталось пустое, ледяное разочарование.
— Понятно, — прошептала она. — Тогда я полечу одна.
— Что?
— Ты слышал. Если этот рейс для тебя страшнее, чем потерять меня… что ж. Я поеду одна. Мне тоже нужно отдохнуть. От всего этого.
Она повернулась и пошла в спальню. Дверь закрылась негромко, но окончательно.
Лёха остался один посреди комнаты. На полу лежали билеты. Рейс SU 1478. Он поднял их. Его руки не дрожали теперь. Они были холодными и мёртвыми.
Он сел за ноутбук. Зашёл на сайт авиакомпании. Набрал номер рейса.
«Рейс SU 1478. Москва — Мале с стыковкой в Дубае. Вылет 14:30. Прибытие 05:40. Статус: рейс подтверждён. Самолёт Boeing 777-300ER. Техническое состояние воздушного судна: исправно. Погода по маршруту: благоприятная».
Всё было идеально. Нормально. Безопасно.
Он зашёл на форумы, в поиск новостей. Никаких происшествий с рейсом 1478 никогда не было. Никаких инцидентов.
«Я сумасшедший, — подумал он. — Санёк прав. Миша прав. Вика права. Он был просто несчастным алкоголиком с манией величия. А я… я разрушаю из-за этого свою жизнь».
Он закрыл ноутбук. Поднялся. Подошёл к двери спальни.
— Вика… — постучал он тихо. — Открой. Пожалуйста.
Молчание.
— Я… я сдамся. Полечу. Просто… прости меня. Я испугался. Я веду себя, как идиот.
Щёлкнул замок. Она стояла на пороге, с красными глазами, с уже собранным косметичкой.
— Ты правда летишь? — спросила она без эмоций.
— Да.
— Добровольно? Без принуждения?
— Да.
Она смотрела на него долго, будто проверяя на вшивость. Потом кивнула.
— Ладно. Тогда ложись спать. Вылет ранний.
Она отвернулась, снова собирая вещи. Её спина была прямая и неприступная.
Ночью он не спал. Лежал и смотрел в потолок. Тетрадь лежала под подушкой, жгла кожу. Он снова и снова перечитывал эту запись при свете телефона.
«Он разбился. Но только для меня».
Что это значит? Что самолёт разбился в воображении Сергея? Что это метафора его личного краха? Или… или это было предупреждение именно для него, Лёхи? Что если он сядет в этот самолёт, то для него он тоже «разобьётся»? Как? Почему?
Под утро, когда Вика наконец уснула, он вышел на балкон. Курил. Первый раз за год. Дымил, как паровоз, пытаясь заглушить панику.
Он достал телефон. Набрал номер матери Сергея. Та самая, что вернула деньги.
Трубку взяли быстро.
— Алло? — хриплый, усталый голос.
— Анна Ивановна? Это… Алексей. Лёха.
Молчание. Долгое.
— Зачем звонишь?
— Простите… Я… нашел дневник Серёги.
Снова тишина. Потом тяжёлый вздох.
— Опять про свои числа? Про самолёты?
— Вы… знали?
— Он мне последний месяц только об этом и твердил. Что «число 1478 преследует». Что «оно ведёт к краху». Говорил, увидел его во сне. Потом на билете той своей Маринки, что от него сбежала. Потом на пачке сигарет в день, когда уволили с прошлой работы. Бредил, бедный.
— А про самолёт? Про то, что он разобьётся?
— Говорил. Говорил, что если он когда-нибудь разбогатеет, то должен избегать этого числа любой ценой. Что оно его погубит. Ну и что? Он не разбогател. Он погиб под грузом. И число тут ни при чём. Жизнь виновата. Пьянство.
Лёхе стало плохо. Он прислонился к перилам.
— Анна Ивановна… а если… если я разбогател. И мне теперь это число встретилось.
На том конце провода стало тихо. Потом она медленно проговорила:
— Лёшенька… Сынок мой был больной душой. Он всё выдумывал. Не верь ты этим бумажкам. Живи своей жизнью. Он бы этого хотел.
— А если это не бред? — прошептал он. — Если он что-то чувствовал по-настоящему?
— Тогда… — её голос дрогнул. — Тогда беги от этого числа, Лёха. Беги, не оглядывайся. Он любил тебя. Если написал — значит, хотел уберечь.
Она положила трубку.
Лёха опустился на корточки. Курение больше не помогало. Он плакал. Тихо, бесшумно, размазывая слёзы по лицу.
«Беги».
Но за дверью спала женщина, которая верила в их будущее. И в её сумке лежали два билета на рейс 1478.
У него не было выхода. Вернее, был. Но любой выбор вёл к краю пропасти
Продолжение ждите очень скоро! Обещаю, будет еще интереснее!)
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)