Всего один поход в салон красоты поставил крест на её репутации идеальной матери. Соседи вызвали полицию, пока она выбирала оттенок лака...
В голове гудело. Этот гул не прекращался уже несколько недель. Он заполнял всё пространство между ушами, вытесняя мысли. Гул плача. Лизы. Вечного, беспричинного, цепкого.
— Мам, я хочу сок.
— Сейчас, Сашенька, подожди немного.
— Уа-а-а-а-а!
— Лиза, солнышко, ну что опять? Только же поела...
Алёна стояла у раковины, и руки её тряслись. Не от страха. От усталости. Глубокой, костной, которая въелась в каждый сантиметр тела. Она смотрела на тарелку с остатками детской каши, прилипшими к краям, и ей вдруг страшно захотелось разбить её о стену. Просто взять и швырнуть со всей силы. Чтобы был грохот. Один, чистый, взрослый звук.
— Ма-ам! Сок! Я сказал!
— САША, ЗАТКНИСЬ! — крик вырвался сам, резкий, сиплый, не её голос.
Мальчик замер у стола, его нижняя губа задрожала, глаза мгновенно наполнились слезами предательства.
— Мамочка... за что ты кричишь?
— Прости, прости, родной... — она тут же присела перед ним, обняла, чувствуя, как её собственная ярость сменяется приступом тошнотворной вины. — Мама просто устала. Сейчас налью сок.
— Мама плохая, — всхлипнул он, уткнувшись ей в плечо.
Эти слова ударили точно в солнечное сплетение. Она встала, пошатнувшись, открыла холодильник. Сока не было. Забыла купить. Вчера. Или позавчера.
— Саш... сока нет. Давай молочка?
— Не хочу молочко! Хочу сок! Ты обещала!
— У меня нет сока! ПОНЯЛ? — она снова закричала, хлопнув дверцей холодильника так, что задребезжали банки. — НЕТУ! И не будет! Пей воду!
Она налила в его любимую чашку-непроливайку воды из-под крана. Поставила перед ним со стуком. Саша смотрел на чашку, потом на неё. Его слёзы высохли. Взгляд стал каким-то взрослым, оценивающим.
— Ты больше не любишь нас?
— Боже... Сашка, как ты можешь... — её голос сломался. Она отвернулась, чтобы он не видел, как у неё самого наворачиваются слёзы. — Конечно люблю. Больше всего на свете. Просто... маме очень тяжело.
— Папа говорит, ты всё время устаёшь. Потому что мы плохие.
— Папа это сказал? — она резко обернулась.
— Нет... я так думаю...
Она вздохнула, подошла, прижала его к себе.
— Вы самые лучшие. Просто маме... нужно пять минут тишины. Одних. Понимаешь?
Он не понимал. Как мог понять четырёхлетний ребёнок, что такое «быть одной», если он не представлял её иначе, как часть себя?
Лиза в своей стульчике начала раскачиваться и снова ныть, размазывая кашу по столу и по своим волосам.
— Всё, всё, Лизок, вытаскиваю.
Она отстегнула ремни, вынула липкую, пахнущую детским творожком дочь. Прижала к себе. Лиза уткнулась мокрым лицом в шею и, казалось, на секунду затихла. Потом снова: «У-у-у...».
— Что, золотце? Что болит?
— Не знаю, — честно сказал Саша за сестру. — Она всегда так.
Всегда. Это слово повисло в воздухе. Да. Она всегда так. И он всегда хочет сок. И муж Максим всегда задерживается. И она всегда устала.
Она понесла Лизу в ванную умываться. По дороге взгляд упал на календарь. На сегодняшний день. И на маленькую, нарисованную две недели назад звёздочку. В день звёздочки она записалась к мастеру по маникюру. На семь вечера. Сегодня.
Сердце ёкнуло — странной, запретной надеждой. Всего час. Час, где будет тихо. Где с ней будут говорить, как с человеком, а не как с функцией «мама». Где пахнет лаком, а не кашей и детским кремом.
Она умыла Лизу, переодела, уложила в кроватку с мобилем. Чудо — дочь, покачиваясь, смотрела на крутящихся зверюшек и не плакала. Алёна выдохнула. Возможно, уснёт.
Вышла на кухню. Саша сидел перед телевизором, смотрел мультики. Мир на пять минут стабилизировался.
Она набрала номер Максима.
— Алло? — его голос был деловым, отстранённым.
— Макс, ты сегодня... к семи? Как договорились?
— К семи? А что сегодня?
Она почувствовала, как по спине пробежали мурашки.
— Макс... Маникюр. Я записана. Ты говорил, что подменишь меня. Ты должен быть дома к семи, чтобы я могла уйти.
— Блин, Алён... — в его голосе послышалось раздражение. — У меня тут аврал. Клиент в ярости, проект летит к чёрту. К семи я точно не успею.
— Но ты обещал! — её голос задрожал. — Я ждала две недели! Я не могу перенести, у неё запись расписана на месяцы вперёд!
— Ну что я могу сделать? Работу бросить? Ты же понимаешь, я один кормилец! — он уже говорил громче, защищаясь.
— А я что? Я не работаю? Моя работа — это 24 на 7! Без выходных и перерывов! И мне тоже нужен всего один час! ОДИН ЧАС, МАКСИМ!
— Не орать ты! Я всё понимаю! Может, перенесёшь на выходные?
— На выходные у неё нет мест! И у меня нет сил ждать ещё неделю! Понимаешь? НЕТ СИЛ!
Она говорила уже почти шёпотом, чтобы не расплакаться и не напугать Сашу.
— Ладно, ладно... — он вздохнул. — Я постараюсь вырваться. К семи двадцати, хорошо? Максимум к семи тридцати. Они же поспят в это время, ничего не случится.
— Ты уверен? К семи двадцати точно?
— Да. Отпустят — и сразу рвану. Обещаю.
Он положил трубку. Обещание повисло в воздухе хрупким, как стекло. Она ему верила. Ей нужно было верить. Потому что альтернатива — снова отменить, снова погрузиться в этот бесконечный день, — была невыносима.
Она подошла к Саше.
— Сашенька, слушай внимательно. Маме нужно ненадолго уйти вечером. Совсем ненадолго. Папа придёт. Ты будешь умницей? Посмотришь мультики, а если Лиза проснётся — просто дашь ей соску, хорошо?
— А ты куда? — его глаза снова стали большими и тревожными.
— Я... я просто подстригу ноготки. Быстро-быстро.
— А папа точно придёт?
— Точно. Он обещал.
Она сама пыталась убедить в этом себя. Папа придёт. Всё будет хорошо. Это всего час. Меньше, чем один сеанс у психолога, которого они не могут себе позволить. Её личный сеанс спасения.
Вечером она быстро накормила детей ужином. Максим не отвечал на сообщения. «На совещании», — решила она. Лиза капризничала, но к семи, укачанная на руках, наконец, заснула. Алёна аккуратно переложила её в кроватку.
— Саша, я ухожу. Папа скоро. Ты большой, ты справишься?
— Спряюсь, — кивнул он, не отрываясь от телевизора. Но в его позе была напряжённость.
Она наклонилась, поцеловала его в макушку, вдыхая детский запах шампуня. Сердце сжалось от предчувствия, но она загнала его глубоко внутрь.
— Я тебя люблю. Папа будет через двадцать минут.
Она вышла на лестничную площадку, заперла дверь. В ушах резко наступила тишина. Не абсолютная — где-то работал лифт, шла музыка за стеной. Но это была тишина без детских голосов. Она прислонилась к стене, закрыла глаза. И вдруг поняла, что плачет. Тихими, облегчёнными слезами. Она сбежала. Ненадолго. Но сбежала. Вызвала лифт и тут ...
Её телефон завибрировал в кармане. Сообщение от Максима. Её сердце ёкнуло от надежды: «Вырываюсь!».
Она открыла сообщение.
«К сожалению, никак. Завал. Клиент здесь, никуда не отпускает. Приеду к девяти. Перенеси маникюр, ладно?»
Текст поплыл перед глазами. К девяти. Два часа. Дети одни. Два часа.
Она стояла на холодной лестничной клетке, смотря в открытые двери лифта, и мир вокруг медленно, неотвратимо, начал рушиться. Первый кирпич выпал прямо у неё из-под ног.
Сообщение горело на экране, как обвинение. «Приеду к девяти». Буквы расплывались. Нет, не к девяти. Этого не может быть. Он не может.
Пальцы дрожали, набирая номер. Она прижала телефон к уху, слушая долгие гудки. «Возьми трубку, возьми трубку, возьми...»
— Алёна, я же написал, — его голос был сдавленным, шёпотом, будто он прятался.
— Максим! Что значит «к девяти»? Ты обещал! Ты обещал к семи двадцати!
— Я не могу! Понимаешь? Я в кабинете у шефа, он меня не выпускает! Тут истерика полная!
— А У МЕНЯ ТУТ ДЕТИ ОДНИ! — её крик эхом отозвался в пустом подъезде. — МАКСИМ, САШЕ ЧЕТЫРЕ ГОДА! ЛИЗЕ ПОЛТОРА! Я УЖЕ ВЫШЛА ИЗ ДОМА!
— Ну так вернись! — прорычал он в ответ, уже не скрывая раздражения. — Какая разница, маникюр или нет? Вернись и посиди с ними! Я приеду, как только смогу!
— Я НЕ МОГУ ВЕРНУТЬСЯ! — она закричала, и в её голосе послышались слёзы. — Я УЖЕ ВЫШЛА! Я ДОЛЖНА БЫЛА БЫТЬ УЖЕ В САЛОНЕ! ТЫ МНЯ ПОДВЕЛ!
— И ТЫ МЕНЯ ПОДВЕЛА! — парировал он. — Ты знала, что у меня аврал! Ты могла не идти! Ты же мать, в конце концов, ты должна была понимать!
— Я ДОЛЖНА?! — её голос сорвался в истерический визг. — А ТЫ? ТЫ ЧТО ДОЛЖЕН? КОРМИЛЕЦ? ТЫ ДОМА-ТО КОГДА БЫВАЕШЬ? ТЫ СЫНА СВОЕГО ВИДИШЬ ТОЛЬКО СПЯЩИМ! ТЫ ДАЖЕ НЕ ЗНАЕШЬ, ЧТО ОН БОИТСЯ ТЕМНОТЫ! ПОТОМУ ЧТО ТЕБЯ НЕТ!
Наступила пауза. Тяжёлое, злое дыхание в трубку.
— Прекрати истерику. Возвращайся домой. Всё обсудим, когда я приеду.
— А ЕСЛИ С НИМИ ЧТО-ТО СЛУЧИТСЯ? — прошептала она, и холодный пот выступил на спине.
— Ничего с ними не случится за два часа! Все мы в детстве одни дома были! Саша уже большой! Он мультики посмотрит и всё! Не драматизируй!
Он положил трубку. Просто отключился. Алёна стояла, глядя в тёмный пролёт лестницы. Возвращаться? Сейчас? С трясущимися руками, с этой дикой обидой и яростью внутри, чтобы снова нырнуть в этот ад? Она представила, как откроет дверь, увидит их... и всё внутри сжалось от отчаяния. Она не могла. Не сейчас. Ей нужен был хотя бы час. ХОТЯ БЫ ЧАС ТИШИНЫ.
Маникюр. Она посмотрела на часы. 19:10. Она опоздала уже на десять минут. Мастер, наверное, волнуется.
Она набрала номер салона. Почти молясь, чтобы ей сказали: «Извините, мы вас вынуждены отменить».
— Алло, салон «Эстель», — бодрый девичий голос.
— Здравствуйте, это Алёна, я записана на семь... я...
— А, Алёна, мы вас ждём! Наталья уже готовит всё для вас! Подъезжайте!
— Я... я не уверена, что успею... — слабо сказала она.
— Ой, ну вы же рядом живёте! Мы вас подождём десять минут! Торопитесь!
Не успела она ничего ответить, как связь прервалась. Выбора не было. Вернее, был. Но один путь вёл назад, в клетку, из которой только что сбежала. Другой — вперёд, к часу свободы. К маленькому преступлению.
«Ничего не случится за два часа, — повторила она про себя слова мужа, пытаясь ухватиться за них, как за оправдание. — Саша большой. Лиза спит. Всего два часа».
Она почти запрыгнула в закрывающийся лифт. Всё внутри кричало, что это неправильно. Но ноги несли её прочь от дома. Прочь от вины. Прочь от себя самой.
Она бежала по улице не обращая внимания ни на что...
Салон встретил её тёплым светом, спокойной музыкой и запахом лака.
— Алёна, наконец-то! — улыбнулась мастер Наталья, женщина лет сорока. — Раздевайтесь, проходите. Вы устали?
Алёна кивнула, не в силах говорить. Она села в удобное кресло, опустила руки в тёплую воду. Физическое наслаждение от тепла было настолько сильным, что на глаза снова навернулись слёзы. Она закрыла их, делая вид, что расслабляется.
— Ой, какая кожа сухая, — сокрушённо покачала головой мастер. — С детьми сидите, наверное, некогда за собой следить?
— Да... — прошептала Алёна.
— Понимаю, понимаю. У самой двое. Кошмар, а не жизнь, пока маленькие. А как вырастут...
И они заговорили. О детях. О бессонных ночах. О мужьях, которые «ничего не понимают». Наталья говорила, а Алёна лишь кивала, чувствуя, как внутри неё клокочет чёрный, липкий ком тревоги. Она постоянно смотрела на часы на стене.
19:25. Максима нет.
19:30. Дети одни уже полчаса.
— Вам какой цвет? — спросила Наталья, доставая каталог.
— Любой... — рассеянно ответила Алёна. Её телефон лежал рядом на столике. Молчал. «Это хорошо, — думала она. — Значит, всё спокойно».
— А давайте вот этот нежный розовый? Он вам очень пойдёт.
— Давайте.
Мастер начала работать. А Алёна снова полезла в телефон. Написала Максиму: «Ты выехал?». Сообщение не прочитывалось. Она позвонила соседке снизу, молодой женщине Кате, с которой иногда здоровались. Та взяла трубку.
— Алло?
— Катя, привет, это Алёна, сверху... Извини за беспокойство... Ты не слышала, у меня дети плачут? Я... я ненадолго вышла, муж должен был прийти, но задерживается...
— Плачут? — Катя помолчала. — Вроде нет. Музыку слушаю. А что случилось?
— Да ничего... Всё нормально. Спасибо.
Она отключилась. Значит, всё тихо. Лиза спит. Саша смотрит мультики. Всё хорошо.
Но в груди ныло холодное, твёрдое семя паники. Она смотрела, как тонкой кисточкой мастер наносит на её ногти ровный, красивый слой лака. Эти руки, которые только что вытирали слёзы, варили кашу, укачивали. Теперь они лежали неподвижно, и их украшали. Это было так неестественно. Так стыдно.
— Ой, вы всё время на часы смотрите, — заметила Наталья. — Опаздываете куда-то?
— Нет... Просто... дети дома одни.
Мастер подняла на неё глаза, и её доброжелательное выражение сменилось на лёгкое недоумение.
— Одни? А муж?
— Задерживается... — голос Алёны снова стал тонким, виноватым.
— А сколько лет детям-то?
— Четыре и полтора.
На лице Натальи мелькнуло что-то, что Алёна не захотела разбирать. Осуждение? Испуг? Жалость?
— Ой, мамочка... Это же совсем крохи... — мастер заговорила тише. — Вы уверены, что всё в порядке?
— Да, конечно! — слишком бодро ответила Алёна. — Сын уже взрослый, он всё понимает! И дочь спит!
Она сказала это, чтобы убедить саму себя. Наталья больше не расспрашивала, но атмосфера изменилась. Лёгкая болтовня прекратилась. Стало тихо. И в этой тишине тревога росла, как плесень.
19:50. Час, как она ушла.
Алёна не выдержала. Она взяла телефон и набрала домашний номер. Старый проводной телефон в прихожей. Пусть Саша не берёт трубку, она просто услышит гудки. Или он подойдёт, и она поговорит с ним, успокоит.
Гудки. Раз, два, три... Десять. Никто не брал.
— Почему не берёт? — прошептала она.
— Может, спит? — предположила Наталья, но в её голосе уже не было уверенности.
— Нет... он не спит в это время... — Алёна набрала номер снова. И снова. Гудки.
Холод пополз от копчика вверх по позвоночнику. Она вырвала руки из-под лампы для сушки, едва не смазав свежий лак.
— Мне нужно идти. Срочно.
— Но лак не высох! Вы всё смажете!
— Не важно! — она уже вскочила, судорожно натягивая куртку, засовывая ноги в ботинки. — Возьмите деньги, наличка, пожалуйста, я ... я... мне бежать..
Она не договорила, выскочила из салона на улицу. Вечерний холод ударил в лицо. Она побежала. Сумочка болталась на плече, на ногтях розовый лак отпечатывался на куртке.
По дороге она пыталась дозвониться Максиму. Снова и снова. «Абонент недоступен». Он, наверное, в метро. Или выключил звук на совещании.
«Саша, возьми трубку, пожалуйста, возьми трубку...» — мысленно молила она, набирая домашний номер в двадцатый раз.
И тут она услышала не гудки, а короткие гудки «занято». Кто-то снял трубку и положил её рядом. Или... или трубку сняли, но не говорят.
— Саша? Сашенька, это мама! Возьми трубку, родной! — закричала она в телефон, не обращая внимания на прохожих. — САША!
В ответ — тишина и короткие гудки «занято». Потом связь прервалась.
Сердце у Алёны просто остановилось. Потом заколотилось с такой силой, что стало трудно дышать. Что-то случилось. Что-то обязательно случилось.
Она прибежала к своему подъезду. Из окна её квартиры на третьем этаже горел свет. Всё как обычно. Но она уже знала — не как обычно.
Она влетела в подъезд, начала подниматься по лестнице. И услышала. Сначала неясно, сквозь бетонные перекрытия. Потом чётче. Плач. Не просто плач. Надрывный, истеричный, захлёбывающийся рёв. Лизы. И более тонкий, испуганный вой Саши.
Она бросилась к двери, стала рыться в сумке, выискивая ключи. Руки тряслись так, что она уронила ключи на пол. Подняла. Снова уронила.
— Саша! Лиза! Мама тут! Откройте! — она била кулаками в дверь.
Из-за двери в ответ послышался дикий, пронзительный крик Саши:
— МА-А-А-МА-А-А!
И тут же — сильный глухой удар. И вой внезапно стал громче. Будто... будто дверь в комнату была закрыта, а теперь открылась.
Алёна вставила наконец ключ, сломала ноготь, повернула. Рванула дверь на себя.
Картина, которая предстала перед ней, врезалась в мозг навсегда.
В прихожей стоял Саша. Весь в слезах, в мокрых штанишках, с искажённым от ужаса лицом. Он не бежал к ней. Он просто стоял и ревел, протягивая к ней руки.
А из комнаты доносился тот самый, душераздирающий рёв Лизы. И ещё... стук. Монотонный, тупой стук.
Алёна пронеслась мимо Саши в комнату. И застыла на пороге.
Лиза сидела в своей кроватке, вся красная от крика, тряслась. А рядом с кроваткой, на полу, лежал стул. Тот самый, с кухни. Он был опрокинут. А на полу под ним, в луже... в луже молока из опрокинутой Сашиной чашки-непроливайки... лежал плюшевый заяц. И по нему медленно расползалось розовое пятно.
Это было не молоко.
Алёна медленно подняла глаза. На белом пластиковом бортике кроватки было яркое, алое пятно. И ещё одно. И ссадина.
— Что... что случилось? — прошептала она, не своим голосом.
— Она... она упала... — захлёбываясь, выговорил Саша, который прибежал за ней. — Я хотел её достать... чтобы не плакала... Залез на стул... и упал... и она... она тоже...
Алёна подошла к кроватке. Лиза, увидев её, закричала ещё сильнее. На её маленьком лобике, у самого края волос, зияла ссадина. И из неё сочилась ковь. Не фонтан, но достаточно, чтобы вся подушка была в красных пятнах.
В этот момент в дверь квартиры постучали. Нервно, настойчиво. И раздался голос соседки снизу, Кати:
— Алёна? Вы там? У вас всё в порядке? Дети уже два часа орут не переставая! Мы спать не можем! Что там происходит?
Продолжение по ссылке ниже
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)