- Я не хочу вашей заботы! Я не хочу ничего продавать! — мать разрыдалась после слов дочери переехать жить к ним....
Последний поворот на просёлочную дорогу всегда выдёргивал её из городского ритма, как пробку из бутылки. Лиза выключила подкаст о финансовой грамотности и опустила окно. В салон ворвался густой, пьянящий воздух — смесь нагретой за день сосновой хвои, влажной земли и какой-то сладковатой, знакомой с детства пыли. Она сделала глубокий вдох, но расслабиться не получилось. Пальцы нервно барабанили по рулю. В багажнике лежали три сумки дорогих продуктов: фермерский сыр, лосось холодного копчения, импортные фрукты в идеальной упаковке, без единой вмятины. «Хватит тащить это немытое с огорода, мам, ешь наконец нормальное», — мысленно репетировала она.
Дача предстала перед ней как живое, дышащее существо. Не просто шесть соток с домом, а целый мир, буйный и слегка неопрятный. Яблони гнулись под тяжестью наливающихся яблок, малинник походил на непроходимые джунгли, а на грядках царил пестрый, упоительный хаос зелени. И в центре этого мира, согнувшись в три погибели у грядки с морковью, была её мать.
Елена Сергеевна не сразу услышала шум машины. Она была вся в работе — быстрые, точные движения рук выдёргивали сорняк за сорняком. На голове — старый платок, на ногах — заляпанные землёй резиновые сапоги. Спина, даже в таком положении, выдавала привычную к труду, несгибаемую выправку.
— Мам! — крикнула Лиза, вылезая из машины. Её белые кеды сразу утонули в мягкой пыли дорожки.
Елена оглянулась, и её лицо, испещрённое морщинами, которые лучились от глаз, озарилось беззвучной, счастливой улыбкой.
— Лизонька! Родная! Что ж не предупредила?
Она с трудом разогнулась, одной рукой опершись на поясницу. Лиза заметила этот жест — знакомый, тревожный. Она быстрыми шагами подошла, чмокнула мать в щёку, уловив знакомый запах пота, земли и чего-то простого, хозяйственного мыла.
— Да спонтанно решила. Помочь тебе. Матвей где?
— Да бегает где-то, с палкой сражается, — махнула рукой Елена, но глаза её мягко светились. — Заходи, заходи, я сейчас, только руки помою.
Лиза занесла сумки в дом. Прохладная полутьма, знакомый запах дерева, сушёных трав и слегка затхлый — закрытого на неделю помещения. Всё было чистенько, но по-стариковски просто. На столе — полосатая клеёнка, в центре — глиняный кувшин с полевыми цветами.
Елена вошла, вытирая руки об фартук. Её глаза сразу нашли сумки.
— Ой, что ты опять намолотила? Денег не жалеешь! У меня свой огурец только пошел, помидорки краснеют и вот-вот… Сейчас я тебе такого салатика…
— Мам, не надо, — автоматически сказала Лиза, доставая упаковку с сыром. — Отдохни. Я всё сама. Садись, рассказывай, как ты.
Но Елена уже хлопотала у раковины, с грохотом ставя на плиту чайник.
— Как я? Да как всегда. Дела. Жимолость вот отошла, малина пошла — варенье надо варить. Картошку окучила на прошлой неделе, теперь морковку продергиваю… Ой, Лизонька, ты глянь, какие огурчики пошли! Настоящие, пупырчатые!
Она протянула дочери небольшой, кривоватый огурец, тёплый от солнца. Лиза взяла его, вежливо улыбнулась.
— Класс. Мам, правда, сядь. Спина как?
— Спина? — Елена отмахнулась, ставя на стол тарелку с только что сорванной клубникой. Ягоды были разного размера, некоторые примятые, но от них шёл такой аромат, от которого защекотало в носу. — Да нормально спина. У кого в шестьдесят не болит? Это ж не боль, это… напоминание. Что живая. Долгитом мажу два раза в день её окаянную и легче становится...
Лиза вздохнула. Этот разговор был как бег по кругу. Она отломила кусочек сыра, подала матери.
— Попробуй. Это французский, с трюфелем.
Елена осторожно взяла, попробовала, пожевала.
— Вкусно, — сказала она без особого энтузиазма. — Дорого, наверное. А я лучше со своей клубничкой.
Она села наконец, с наслаждением потягиваясь. За окном пронёсся, крича что-то невнятное, шестилетний ураган по имени Матвей. Загорелый, в рваных шортах, с синяком на коленке.
— Мама! Ты приехала! — Он бросился к ней, обвивая липкими руками за шею.
— Приехала, зайчик. Что это ты такой грязный?
— Я крепость строю! Баба Лен, ты говорила, после морковки поможешь!
Елена засмеялась, и это был лёгкий, искренний звук.
— Помогу, солнышко, помогу. Иди умойся, щёки как у трубочиста.
Матвей умчался. Наступила тишина, наполненная стрекотом кузнечиков за окном. Лиза пила чай — мамин, на травах, с нежным вкусом смородинового листа. И смотрела на мать. На её руки — узловатые, с въевшейся в кожу землёй под ногтями, но удивительно ловкие. На её лицо — уставшее, но умиротворённое. Внутри Лизы копилось что-то тяжёлое, невысказанное. Она достала телефон, пролистала мессенджер. Артём прислал сообщение: «Как дела на фронте? Обсудили?» Она быстро ответила: «Пока нет. В процессе». И положила телефон экраном вниз.
— Мам, — начала она, откладывая в сторону дорогой сыр. — Давай ты сегодня отдохнёшь, а? Я картошку почищу, ужин сделаю. Гляди на тебя — вся согнутая.
— Отдохну, как дело сделаю, — Елена уже вставала, доедая последнюю ягодку. — Морковку додернуть надо, полить всё. Вечером прохладно будет — самое время. Ты не кипятись, побудь с Матвеем, погуляйте.
— Мама, когда отдыхать-то? — в голосе Лизы прорвалась нотка раздражения, которую она тут же попыталась сгладить. — Тут же дел невпроворот! Вечно ты на этом огороде, как на каторге!
Елена остановилась, повернулась к ней. В её глазах мелькнуло недоумение.
— Каторга? Лизанька, да что ты? Это же благодать. Ты же сама в детстве любила… Помнишь, как с отцом грядки копали? Как первую свою редиску сорвала?
— Помню, — сухо сказала Лиза. — И помню, как спина у тебя потом болела, что ты неделю не разогнуться могла. Тебе шестьдесят лет! Пора бы уже и о здоровье подумать.
Елена смотрела на неё долгим, пристальным взглядом. Улыбка исчезла.
— Ты что-то не то говоришь, дочка. И приехала ты не просто так. Говори прямо.
Воздух на веранде стал густым и тяжёлым. Даже кузнечики за окном смолкли. Лиза обвела взглядом знакомую обстановку: потёртый диван, этажерку с книгами, вышитую картинку «Домик в деревне». Её сердце забилось чаще. Она приехала с благими намерениями. С идеальным планом.
— Ладно, — выдохнула она. — Да, мам. У меня к тебе разговор. Серьёзный.
Елена медленно вернулась к столу, опустилась на стул. Руки её лежали на коленях, ладонями вниз.
— Я слушаю.
Лиза сделала ещё один глоток чая, чтобы смочить внезапно пересохшее горло.
— У нас с Артёмом… есть решение. Большое. Мы… мы второго ребёнка хотим. Завести.
Лицо Елены преобразилось мгновенно. Морщинки снова собрались у глаз в лучистую сеточку, губы расплылись в широкой, беззубой (она сняла протез, работая в огороде) и оттого такой трогательной улыбке.
— Внучку? Или внука? Лизка! Да это же… это же чудо! — Она потянулась через стол, чтобы схватить дочь за руки, но Лиза не дала, сжав свои пальцы в кулаки.
— Я беременна, мам. Ещё совсем мало. Но… есть проблема. Точнее, не проблема, а задача.
Елена откинулась назад, но улыбка ещё не покинула её лица.
— Какая задача? Всё решим! Я помогу, как с Матвеем! Ты знаешь…
— Места нет, мам! — перебила её Лиза, и её голос прозвучал резко, почти как удар. — У нас однушка. Сорок метров. Для четверых — это клетка. У тебя в городе — тоже однушка. Маленькая, старая. Пустая.
Тишина повисла плотным одеялом. Улыбка на лице Елены замерла, стала неестественной.
— И что? — тихо спросила она.
— Мы всё просчитали. Сели с Артёмом и придумали. Идеальное решение — продать обе наши однушки. И на вырученное… ну, может, с небольшой ипотекой… купить одну большую, трёхкомнатную квартиру. В хорошем районе. Чтобы детям — раздолье. И чтобы ты… чтобы ты переехала к нам. Насовсем. Будешь жить с внуками, помогать, конечно, если захочешь… Сиди дома, читай, смотри сериалы, на рынок сходишь… Хватит тебе тут, на земле, горбатиться.
Она выпалила это залпом, как заученный на совещании доклад. И замолчала, ожидая бурной радости, благодарности, объятий.
Но Елена сидела не двигаясь. Как будто превратилась в камень. Только глаза её, тёмные, глубоко посаженные, стали казаться бездонными, пустыми. Она смотрела не на Лизу, а куда-то сквозь неё, на буйную зелень за окном.
— Мам? — неуверенно позвала Лиза. — Ты чего? Я же для тебя же стараюсь! Чтобы тебе лучше было!
Елена медленно перевела на неё взгляд. В нём не было ни радости, ни благодарности. Там был леденящий ужас.
— Для меня? — её голос был шепотом, хриплым от невысказанного. — Лиза… Что ты сказала? Про что… про что ты сказала?
— Про квартиру! Про то, что мы все вместе будем! — Лиза начала раздражаться. Её идеальный план встречал не тот приём.
— Нет, — Елена покачала головой, и это движение было мучительно медленным. — Ты сказала… продать. Что продать?
Лиза вздохнула, как будто объясняя что-то очевидное ребёнку.
— Ну, наши квартиры. И… и эту дачу, мам. Её же всё равно скоро придётся продавать, ты сама скоро тут не потянешь! А сейчас рынок хороший, участки с домом дорого идут. Этих денег как раз и хватит на идеальную разницу! Мы избавим тебя от этой обузы, а ты будешь…
Она не успела договорить. Елена вскочила так резко, что стул с грохотом упал на пол.
— ПРОДАТЬ ДАЧУ? — её крик не был громким. Он был вырванным из самой глотки, надорванным, как крик раненого зверя. — Ты с ума сошла, Лизавета?! Ты вообще понимаешь, что говоришь?! ЭТОТ ДОМ? ЭТУ ЗЕМЛЮ?!
— Мам, успокойся! Это же просто дача! Старые доски и шесть соток земли!
— Молчи! — Елена замахала руками перед собой, как отстраняя кошмар. Лицо её побагровело. — Это не доски! Это каждый гвоздь… каждый гвоздь твой отец забивал! Своими руками! Это мои яблони… это мои грядки… это… это всё, что у меня осталось! Кроме тебя и Матвея!
— Ну вот видишь! Остались мы! — подняла голос и Лиза, вставая. Внутри всё кипело от обиды. Её не понимают! Её лучший в мире план отвергают! — Мы и будем у тебя! В хорошей, тёплой квартире! Тебе не надо будет тут в дождь и слякоть…
— Мне НАДО! — рявкнула Елена с такой силой, что Лиза отшатнулась. — Мне надо выйти утром и почувствовать землю под ногами! Мне надо полить то, что я посадила! Мне надо видеть, как оно растёт! Это не «обуза», Лиза! Это моя ЖИЗНЬ!
Они стояли друг напротив друга, разделённые узким кухонным столом, как пропастью. У Лизы навернулись слёзы — слёзы злости и непонятости.
— А моя жизнь?! А жизнь твоих внуков?! Ты думаешь только о себе! Эгоистка! У тебя спина болит, ты с трудом ходишь, а ты упрямишься тут из принципа! Мы тебе предлагаем рай!
— Тюрьму предлагаете! — выкрикнула Елена, и её голос сорвался в рыдающий шёпот. Слёзы, мутные, обильные, потекли по её жёстким щекам, застревая в глубоких морщинах. — Квартира… чтобы я сидела и нянчила твоих детей, пока ты будешь делать карьеру? Чтобы я зависела от твоего и Артёмова настроения? Чтобы я дышала выхлопом из окна вместо этого… — она махнула рукой в сторону открытой двери, за которой бушевала зелень, — вместо этого воздуха? Нет. Нет, Лиза. Нет.
Она сказала это так тихо, так окончательно, что у Лизы перехватило дыхание.
— Значит… значит, ты отказываешься? От помощи? От того, чтобы быть рядом с семьёй?
— Быть рядом — не значит жить в кармане, — прошептала Елена, вытирая лицо уголком фартука. Её плечи тряслись. — Я рядом. Я всегда тут. Для тебя. Для Матвея. Для нового малыша. Но… не ценой этого. Не ценой моего дома.
Лиза схватила свою сумку. В глазах у неё стояли слёзы, мир расплывался.
— Я так и знала. Я так и знала, что ты не поймёшь. Мы думали о тебе, о будущем детей… а ты… ты только о своей картошке можешь думать!
Она выбежала на улицу, к машине. Матвей, испуганный криками, стоял у своего шалаша, смотря большими глазами.
— Мама, ты куда?
— Домой! — бросила Лиза, заводи мотор.
Елена вышла на крыльцо. Она стояла, держась за косяк, маленькая, ссутулившаяся, вся во власти невысказанной боли. Её мокрое от слёз лицо было обращено к дочери.
Лиза вырулила, не глядя в зеркало, и рванула по пыльной дороге, оставляя за собой облако рыжей пыли. Она не видела, как её мать медленно, как старуха, спустилась с крыльца и пошла не в дом, а в огород. К грядке с морковью.
Елена опустилась на колени на тёплую, влажную землю. Она не рыдала. Тихие, беззвучные слёзы капали прямо на зелёные, перистые хвостики морковки. Она провела ладонью по земле, по знакомым, ухабистым грядкам, по своим трудам и надеждам. И впервые за многие годы этот кусок земли, который был её отрадой, её терапией, её памятником мужу и своей жизни, показался ей мишенью. Хрупкой, беззащитной мишенью, в которую уже прицелились.
«Продать…» — прошептала она в тишину, и это слово было горше полыни. Закатное солнце освещало её согнутую спину и блестящие от слёз морковные листья. Вдалеке, на дороге, давно растворилось облако пыли от дочкиной машины. Одиночество, внезапное и леденящее, обняло её плотнее, чем когда-либо.
Город встретил Лизу бездушным гулом. Звук захлопнувшейся автомобильной двери отрезал её от того мира, где пахло землёй и материнскими слезами. В ушах всё ещё стоял мамин надорванный крик: «Продать дачу?» И её собственный, полный обиды: «Эгоистка!»
Квартира, их уютная, стильная однушка, теперь казалась ей душной клеткой. Сорок метров, которые она когда-то с гордостью обставляла, теперь давили стенами. Лиза прошлёпала босиком в спальню, упала лицом в подушку и дала волю слезам. Не тихим, а горючим, истеричным. Её трясло от несправедливости. Она же хотела как лучше! Для всех! Общую квартиру, большую семью под одной крышей, заботу о стареющей матери… Разве это не идеал? Почему мама не видит этого? Почему она цепляется за клочок земли, как за соломинку, отталкивая дочернюю руку?
Зазвонил телефон. Артём.
— Ну как? — его голос был деловитым, ожидающим. — Далось?
— Ты знаешь, что она сказала? — Лиза села на кровать, сгребла волосы рукой. Голос её хрипел от слёз. — Она назвала трёшку тюрьмой. ТЮРЬМОЙ, Артём! И сказала, что я предлагаю ей жить у нас в кармане!
— Спокойно, — холодновато произнёс Артём. — Она в шоке, это нормально. Пожилые люди консервативны. Нужно время, чтобы идея уложилась.
— Нет, ты не понимаешь! Это не шок! Это… это неприятие! Она сказала «нет»! Твёрдое, железное «нет»!
На другом конце провода повисла пауза.
— Это её эмоции. Надо говорить с ней на языке фактов. Логики. Ты показала расчёты?
— Какие расчёты, Артём?! Она вообще не дала договорить! У неё истерика была!
— Значит, надо подойти с другой стороны. Сейчас мы смотрим ту самую квартиру на Патриарших. Всё сходится идеально. Приезжай. Увидишь — сама проникнешься. Потом сможешь ей показать фото, объяснить…
Лиза вытерла лицо, посмотрела на заплаканное отражение в зеркале шкафа-купе. «Логика. Факты». Да. Мама всегда уважала аргументы. Надо просто показать ей, какое это прекрасное будущее. Она глубоко вдохнула.
— Хорошо. Я еду.
***
Пока Лиза пробиралась сквозь пробки, Елена Сергеевна пыталась собрать осколки своего мира. Она умылась ледяной водой из колонки, но краснота и опухшие веки никуда не делись. В доме было непривычно тихо. Матвей, напуганный ссорой, тихо играл в углу, бросая на неё украдкой испуганные взгляды.
— Баба Лена, — тихо позвал он. — Мама сильно тебя ругала?
Елена вздрогнула. Она подошла, опустилась перед ним на корточки, превозмогая боль в спине.
— Нет, солнышко. Мы… мы просто поспорили. Взрослые иногда спорят.
— Она уехала потому что спорила?
— Она уехала, потому что… обиделась. Бабушка её не поняла.
— А ты что не поняла?
Елена закрыла глаза. Как объяснить шестилетке, что такое дом? Не стены. А душа места.
— Я не поняла, зачем ей нужно… унести нас отсюда. В большой дом в городе.
Матвей помолчал, обдумывая.
— А мне там будет где играть? Там же лес есть? И ручеёк?
Лес. Ручеёк. Для него весь мир помещался здесь, в этих шести сотках. Здесь был его шалаш из старых досок, его «тайная» тропинка к забору, его ёжик, который иногда приходил по вечерам.
— Там будет… большая комната. И много игрушек, — с трудом выдавила Елена.
— А шалаш? — спросил Матвей, и в его голосе прозвучала первая тревога.
Елена не смогла ответить. Она прижала его к себе, спрятав лицо в его мягких детских волосах, и снова заплакала. Тихо, чтобы не пугать его ещё больше.
Вечером, уложив Матвея спать, она не стала включать свет. Сидела на кухне, смотрела в тёмный квадрат окна, где отражалась её одинокая фигура. Мысли кружились, как осенние листья. «Может, я и правда эгоистка? Может, Лиза права? Я старею, спина… А дети… им нужна помощь. Им нужна большая квартира. А я тут сижу на своём куске земли, как собака на сене…»
Она встала, прошла в маленькую спальню. Достала с антресоли тяжёлую картонную коробку. Письма. Фотографии. Альбомы. Она села на пол, разложила их вокруг себя. Вот он, Сергей, её муж, улыбается с черно-белого снимка, обнимая молодую, смеющуюся Елену на фоне голого каркаса будущего дома. Рядом — он же, уже седеющий, с лопатой, копает первую яму под фундамент. «Вот, Лена, — говорил он тогда, — будет тебе уголок. Свой. Где захочешь — яблоню посадишь, где захочешь — розы». А вот фото маленькой Лизы, сидящей в тазу с только что собранной картошкой, вся в земле, счастливая. И вот альбом с засушенными цветами и детскими рисунками — «моей бабушке от Лизы».
Она взяла в руки письмо, пожелтевший листок в клетку. Писала Сергею, когда он был в дальней командировке. «…а здесь у нас уже крышу настелили. Лиза бегает, помогает, гвозди подаёт. Вечерами так тихо, только сверчки. Я уже грядки наметила. Мечтаю, как будем здесь все вместе лето проводить, внуков нянчить…»
Внуков нянчить. Мечта сбылась. Но не так, не так, как она мечтала! Не в бетонной коробке в двадцатом этаже, а здесь, на траве, под яблоней!
Она схватила телефон, с трудом набрала номер давней подруги, Валентины.
— Валь? — её голос дрожал. — Это я. Извини, что поздно…
— Ленка? Что случилось-то? Голос какой…
— Дочь приезжала, — выдохнула Елена, и слёзы снова хлынули градом. — Предложение сделала. Хотят… хотят продать всё. Мою квартиру, свою, и… и дачу. Купить одну общую, трёшку. Чтобы я к ним переехала. Сидела с внуками.
— Ну и? — Валентина помолчала. — А что, плохо? Тебе же легче будет! Не надо одной маяться.
— Продать дачу, Валь! — зашептала Елена исступлённо. — Понимаешь? Дом Серёжин. Землю. Сад. Всё, что мы своими руками… Зачем?! Чтобы я в их квартире, как курица в инкубаторе, сидела? Чужие стены, чужой воздух… Они меня, мою жизнь… похоронить хотят. Заживо.
В трубке послышался тяжёлый вздох.
— Понимаю тебя, родная. Кровно понимаю. У меня внуки в Германии, тоже зовут. «Бабушка, — говорят, — переезжай, у нас тут чисто, красиво». А я… я свою хрущёвку не променяю. Это ж мой запах, мои стены. Но Лен… а детям-то тяжело. Лиза твоя, наверное, боится. Со вторым-то ребёнком управляться…
— Пусть боится! Я помогу! Я всегда помогу! Но я не могу… не могу отсюда уйти. Я тут умру, Валь. Не в бетоне же мне душу оставлять…
Они говорили ещё долго. Подруга не советовала, не осуждала. Просто слушала. И от этого Елене стало чуть легче. Хотя бы один человек в мире её понял.
На следующий день, в разгар полуденного зноя, когда Елена, превозмогая тянущую боль в пояснице, полола капусту, на участок въехал чужой автомобиль. Не Лизы. Из машины вышел Артём. В дорогой летней рубашке, в солнечных очках, с деловым портфелем. Он выглядел как иностранец, забредший не в тот анклав.
— Здравствуйте, Елена Сергеевна, — он подошёл, улыбка на лице была корректной, не более.
Елена медленно выпрямилась, вытирая руку об фартук. Сердце ёкнуло тревогой.
— Артём. Лиза с тобой?
— Нет, она в городе. У неё дела. Я… я хотел поговорить с вами. Мужчина к мужчине, что ли.
Он оглядел участок оценивающим взглядом, который Елена поймала и поняла. Так смотрят на товар.
— Проходите в дом. Чайку?
— Не стоит хлопот. Можно тут, в тени.
Он сел на скамейку под яблоней. Елена, не снимая перчаток, опустилась напротив, на табурет.
— Вы, наверное, уже догадываетесь, о чём я, — начал Артём, сняв очки. — Лиза очень расстроена. Она искренне хотела сделать вам и всем нам лучше.
— Лучше по-вашему, — тихо поправила Елена.
— По-современному, Елена Сергеевна. Посмотрите трезво. Вам тяжело одной тут управляться. Зимой печку топить, воду таскать… Лиза переживает. А мы предлагаем безопасность, комфорт. Вы будете под присмотром. А мы будем спокойны.
— Я не просила, чтобы вы за меня спокойны были, — сказала Елена, и её голос зазвучал твёрже. — Я шестьдесят лет прожила, справлялась.
— Но возраст, — мягко настаивал Артём. — И дача… это актив, который простаивает. Его можно монетизировать с пользой для всей семьи. Вы же хотите лучшего для Матвея и для нового малыша?
Елена сжала руки в перчатках. Он говорил так гладко, так логично. Как на своих совещаниях.
— Я хочу, чтобы у них была бабушка. Живая. А не заточённая в четырёх стенах с тоской по земле.
— Тоска — дело привычки, — отмахнулся Артём. — Новые условия, новые заботы — внуки. Вы будете нужны. По-настоящему нужны.
Елена посмотрела на него. На этого чужого, прагматичного человека, который женился на её дочери и теперь так спокойно распоряжался её судьбой.
— Артём, ты хороший хозяин. Вижу. Но это, — она широко обвела рукой сад, огород, дом, — это МОЁ хозяйство. И я его… я его не сдаю. Никому. И не продаю.
На его лице мелькнуло раздражение. Корректная маска сползла.
— Елена Сергеевна, вы не понимаете. Речь идёт о будущем вашей дочери. На однушке с двумя детьми они не вытянут. Ипотеку на трешку сами не потянут. Ваш вклад — решающий. Или вы хотите, чтобы ваши внуки росли в тесноте, в неудобствах?
Это был низкий удар. И он попал точно в цель. Елена побледнела.
— Не манипулируйте внуками, — прошептала она.
— Это не манипуляция. Это факты. Лиза ждёт ребёнка. Она в стрессе. Из-за вашего упрямства. Вы хотите быть виноватой в её нервном срыве?
Елена встала. Ноги подкашивались, но она держалась.
— Выйдите. Пожалуйста. Выйдите с моего участка.
Артём тоже поднялся. Собрал портфель.
— Я думал, мы найдём понимание. Жаль. Лиза очень расстроится.
Он ушёл. Машина рванула с места, поднимая пыль.
Елена стояла, прислонившись к шершавой коре яблони. В глазах потемнело. «Виноватой. Я буду виноватой. В нервном срыме дочери. В тесноте для внуков». Чувство вины, огромное, удушающее, накатило на неё, грозя захлестнуть с головой. Может, они правы? Может, она — эгоистичная, упрямая старуха, которая губит будущее своих детей?
В этот момент к ней подбежал Матвей. Он молча обнял её за ноги, прижался щекой к колену. Он ничего не сказал. Просто стоял. И это молчаливое прикосновение, эта детская, безоговорочная любовь вернули её к реальности. Нет. Она не виновата в том, что хочет жить. Просто жить. А не существовать для чьего-то удобства.
***
В это же время Лиза стояла посреди огромной, светлой гостиной в новостройке на Патриарших. Высокие потолки, панорамные окна, вид на город. Артём, уже вернувшийся, с деловым видом водил её по комнатам.
— Вот здесь, смотри, будет детская. Можно даже разделить зону для Матвея и для малыша. Здесь — наша спальня. А вот эта, самая светлая, с балконом — мамина. Она сможет здесь кресло поставить, книги, цветы какие-нибудь…
— Цветы в горшках, — автоматически сказала Лиза, глядя на безупречный, стерильный ремонт.
— Ну да. Удобно. Всё под рукой. И главное — мы все вместе. Не нужно мотаться через весь город, чтобы помочь, проведать. Мама будет всегда рядом.
Лиза пыталась проникнуться. Она представляла, как мама сидит на этом балконе, смотрит на бетонные джунгли… И картинка не складывалась. Вместо этого вставали другие образы: мама, сгорбившаяся на грядке, но с улыбкой; мама, смеющаяся, когда Матвей обливает её из шланга; мама, несущая в дом тяжёлое ведро с яблоками, усталая, но сияющая.
— Артём, — тихо сказала она. — А что, если она… никогда не захочет здесь жить? Если она действительно… умрёт в четырёх стенах?
Артём обнял её за плечи.
— Не драматизируй. Все привыкают. У неё будут внуки. Это лучшая терапия от любой тоски. А дача… это просто дача, Лиза. Сентиментальность. Она поймёт, когда увидит, как тут будет хорошо детям.
Лиза кивнула, прижимаясь к нему. Он был её скалой. Он всегда знал, как лучше. Она должна быть сильной. Для мамы. Для детей. Она не может позволить сентиментальности разрушить идеальный план их будущего. Она зажмурилась, вытирая предательскую слезинку. Нет. Она будет настаивать. Мама должна понять. Должна
Продолжение ниже
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Читайте и другие интересные истории от Королевы Виктории
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)