Он променял меня на учительницу, которая представилась моделью. Они пили мое вино и ели мою селедку на моем диване. Через месяц они оба умоляли меня выпустить их из этой квартиры
Воздух на рынке к вечеру становился тяжёлым, густым, как бульон. Пахло льдом, водорослями и жизнью, выпотрошенной на жарком белом свете ламп. Марина скинула прорезиненный фартук, заляпанный чешуёй и рыбьей слизью, с трудом разогнула спину. Каждый позвонок щёлкал, будто прося пощады. Двенадцать часов на ногах. Руки, даже вымытые трижды с хозяйственным мылом, хранили въедливый, стойкий аромат морской глубины. Она привыкла. Этот запах был запахом труда, денег, выживания. Счет в её сумочке, толстый от мелких купюр, был тому доказательством.
Дорога до дома в автобусе прошла в полузабытьи. Она мечтала о горячем душе, о тарелке наскоро разогретой картошки с селёдкой, которую она засолила сама, в своём рассоле, с луком и душистым перцем. О тишине. Андрей, наверное, уже спит или смотрит телевизор. Стройка, где он подрабатывал, встала на месяц, и он ходил мрачный, как туча. Но она не упрекала. Бывало и хуже. Переживут.
Ключ щёлкнул в замке её родной хрущёвки. Марина переступила порог и сразу нахмурилась. В прихожей пахло не её домом. Не запахом старой мебели, щей и лавра для котлет. Витал какой-то сладковатый, дешёвый парфюм. «Шипр», что ли? Или «Красная Москва»? Её взгляд упал на вешалку. Рядом с её стареньким пуховиком и Андреевой курткой-бомбером висела куртка. Не дублёнка, не шуба. Ярко-красная, кожаная, в стиле косухи, с молниями и заклёпками. Та, что продают на вещевом рынке. Новенькая, без единой царапины.
Сердце ёкнуло с неприятной, знакомой тяжестью. Кража? Нет, воры так не разбрасываются. Гости? У кого? Андрей не водил друзей домой давно.
Она медленно сняла сапоги, надела стоптанные тапочки и пошла в зал. Шаги её были неслышны на старом линолеуме.
И замерла в дверном проёме.
В её зале, на её выцветшем диване с кружевными подлокотниками, сидели двое. Андрей, её муж, в своей желанной домашней толстовке. И… девчонка. Худющая, в обтягивающих джинсах и блестящей блузке, с неестественно яркими губами и ресницами, как у паука. Волосы уложены сложно, будто она только сошла со съёмок, а не сидела в пятиэтажке.
Но это был не шок от картины. Шок был от деталей.
На её журнальном столике, застеленном вязаной салфеткой, стояла открытая бутылка вина. Не какое-нибудь, а «Изабелла» в подарочной упаковке с бантиком. Ту самую, что Марина купила на прошлой неделе «для праздника» и спрятала в кухонном шкафчике за банками. Рядом — две её любимые гранёные стопки для сока. В них налито вино. И на тарелке… на большой, праздничной тарелке лежала горка её, марининой, селёдки под шубой. Половины уже не было. Ели. Жрали её запас, её труд, её праздник, который ещё не наступил.
Андрей увидел её первым. Он не вскочил. Он просто замер, и лицо его стало землистым, маской вины и страха. Глаза бегали, не находя точки опоры.
Девчонка обернулась медленно, с преувеличенным спокойствием. Её взгляд скользнул по Марине с головы до ног: по потёртым рабочим штанам, по простой кофте, по лицу без макияжа, уставшему, помятому. В её глазах вспыхнуло что-то — брезгливость, презрение и торжество.
— Андрюш, — сладким голосом произнесла она, не отрываясь от Марины. — А у тебя, оказывается, домработница ещё не ушла.
Воздух в комнате сгустился, стал тягучим и едким. Марина чувствовала, как по спине ползёт ледяная волна, а в висках начинает стучать.
— Кто… — её голос сорвался, она прокашлялась. — Андрей? Что это? Кто эта… особа у нас в доме?
Андрей открыл рот, но звук не шёл. Он сглотнул.
Девчонка усмехнулась, взяла свою стопку, отхлебнула.
— О, заговорила. Я думала, только рыбой пахнет. Я Кристина. — Она выдержала паузу для драматизма. — Его женщина. А ты, похоже, уже — бывшая.
Марина сделала шаг вперёд. Её руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони.
— Ты что тут делаешь? На моём диване? С моим мужем? ЖРЁШЬ МОЮ ЕДУ? — каждый вопрос был как выстрел. — Вон отсюда! Немедленно, шлюха! Слышишь?! ВОН!
Она закричала последнее слово, и его эхо ударилось о стены маленькой квартиры.
Кристина даже не вздрогнула. Она поставила стопку, облокотилась на спинку дивана.
— Ой, какая громкая. И вонючая. Андрей, как ты мог с таким… существом жить? — она поморщила нос. — Я всё сказала. Я его любовь. И я ношу под сердцем его ребёнка. — Она положила руку на ещё плоский живот, театральным жестом. — Мы тут всё обсудили. Тебе придётся потесниться. Или… — она бросила на Марину высокомерный взгляд, — или собрать свои вонючие тряпки и уйти. Если, конечно, тебе не нравится новая расстановка.
Марина стояла, не дыша. Слова «ребёнок» ударили её между глаз, как обух. Она медленно перевела взгляд на мужа. Его лицо было искажено гримасой стыда и беспомощности. Он смотрел на них обеих, как кролик на удава.
— Андрей… — прошептала она, и в её голосе была мольба, последняя надежда. — Андрей, скажи ей. Скажи, чтобы убиралась к чёрту. Скажи, что это бред. Скажи что-нибудь!
Он шевельнул губами.
— Марин… — голос его был хриплым, чужим. — Давай не будем… Давай поговорим спокойно. Всё можно решить…
«Спокойно». «Решить». Он не отрицал. Он не защищал её. Он предлагал «поговорить» о том, что в их дом пришла чужая и объявила о своём праве на всё.
Что-то в Марине порвалось. Тонкая, последняя нить, которая держала её рассудок. Она не помнила, как оказалась у стола. Рука сама схватила край тарелки с селёдкой под шубой. Ту самую, которую она так старательно клала слоями: картошка, свекла, яйца, сельдь…
— ЖРАТЬ МОЮ ЕДУ?! — дикий крик вырвался из её горла.
И она швырнула тарелку. Не в Кристину. В стену рядом с ней. Фарфор брызнул осколками, разноцветное месиво шубки и селёдки растеклось по обоям и линолеуму.
Кристина вскрикнула и отпрянула. Андрей вскочил наконец.
— Марина! Ты с ума сошла!
— Я С УМА СОШЛА?! — она зарыдала, захлёбываясь слезами и яростью. — ТЫ ПРИВЁЛ СЮДА ЭТУ… ЭТУ КУКЛУ! В МОЙ ДОМ! ВЫ ПЬЁТЕ МОЁ ВИНО! — она схватила бутылку, увидела знакомый ценник — да, её, купленное на последние сбережения из жестяной банки за чайником. — НА МОИ ДЕНЬГИ! И ОНА МНЕ ЗДЕСЬ УКАЗЫВАЕТ?! МАТЬ ТВОЮ!
Она размахнулась и швырнула бутылку в угол. Стекло брызнуло, красное вино, как кровь, растеклось по полу.
Кристина, бледная, прижалась к дивану, но в её глазах уже не было страха, а только злорадство: «Вот видишь, Андрей, какая она истеричка!»
Марина металась по маленькой комнате, сметая со стола всё, что попадалось под руку: газету, пульт от телевизора, пачку сигарет Андрея. Слёзы лились градом, она не могла их остановить. Это было унижение. Не просто измена. Измена в её крепости, на её территории, с демонстративным пренебрежением ко всему, что было её миром.
— Вон! — кричала она, задыхаясь. — Вон оба! Убирайтесь к чёрту!
— Ты успокойся, — сипло сказал Андрей, пытаясь поймать её за руки. — Прекрати!
— Не трогай меня! Идиот! Предатель! — она вырвалась, отшатнулась к стене. Грудь ходила ходуном, в глазах стоял туман. Она смотрела на них сквозь слёзы: на мужа-предателя и на эту наглую, дешёвую девчонку, которая сидела на её месте.
И в этот момент, сквозь рыдания, сквозь боль, сквозь ярость, внутри что-то щёлкнуло. Что-то твёрдое и холодное, как лёд в её рыбном ларьке.
Она вытерла лицо грязным рукавом, оставив развод. Голос её, когда она заговорила снова, был тихим, хриплым, но в нём не было истерики. Была железная, непреклонная уверенность.
— Нет. — одно слово. — Не бывать этому. Я отсюда НИ-КУ-ДА.
Она посмотрела прямо в глаза Кристине, а потом на Андрея.
— Это МОЯ берлога. Моими деньгами битая. Моими руками мытая. Вы… — она показала пальцем на них обоих, — вы оба у меня отсюда вылетите. Первыми. И поползёте на карачках. Клянусь вам. Клянусь.
Она не стала ждать ответа. Развернулась и, шатаясь, пошла на кухню. Её цитадель. Единственное место, где пока не было этой сладкой вони чужих духов и предательства. Она оставила их в гостиной — с осколками, с вином на полу, с размазанной по стене селёдкой под шубой, которая теперь казалась самым отвратительным зрелищем на свете.
Заперев дверь на кухонный крючок, она опустилась на стул у окна, положила голову на стол и дала волю тихим, беззвучным, душащим рыданиям. Потом подняла глаза. За окном горели огни такого же уродливого спального района. Где-то там жила эта Кристина. Где-то там гулял Андрей на её деньги. А здесь, на кухне, сидела она. Пахнущая рыбой, уставшая, обманутая. Но не побеждённая. Ещё нет.
Она потянулась к жестяной банке за чайником. Вытряхнула оттуда несколько смятых купюр и мелочь. Свою «заначку». Карандашом на клочке бумаги от чайного пакетика начала что-то писать, считать. Слёзы капали на бумагу, размывая цифры, но рука была твёрдой. Шла первая минута войны. И она уже начинала планировать контратаку
Продолжение ниже по ссылке
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!