Экономим вместе

— Не рожай, я уйду... — Эти слова он прошептал ей в живот, где бились два маленьких сердца.— Сделай аборт, я не шучу, или я ухожу Она бежала по коридору. Не могла бежать, но бежала. Живот уже округлился, но ещё не тяжелый. Ещё легко. Ещё можно бежать. — Егор! Егор, ты не поверишь! Он сидел на кухне. Смотрел в стену. Кофе остыл, он не пил его. — Егор! Она влетела в кухню. Смеялась. Дышала часто. Щеки красные. Глаза горят. — Я была у врача. Ты не поверишь! Он не повернулся. — Двойня! Егор, у нас двойня! Два сердца! Два! Я слышала их...

— Посмотрите эту, — сказал продавец, пожилой мужчина с умными глазами. — Итальянская скрипка. 1923 год. Очень хороший звук. Ваша дочь будет очень довольна! Григорий сидел на кухне, и перед ним лежали деньги. Мелкие купюры, крупные купюры, монеты. Он пересчитывал их уже в пятый раз, хотя и так знал точную сумму. Двадцать три тысячи двести семьдесят рублей. Год копил. Год не покупал себе новой одежды, не ходил в кафе, не ездил на такси. Ходил пешком даже зимой, когда ветер пронизывал до костей. Ел дешёвые макароны и гречку...

— Папа, не плачь. Я не хочу, чтобы ты плакал. Я буду смотреть на тебя с облачков и не хочу чтобы ты грустил Виктор сидел на кухне и смотрел в одну точку. Часы на стене тикали, отсчитывая секунды, минуты, часы, дни, годы. Он перестал считать время три года назад. В тот день, когда Настя закрыла глаза в последний раз. Он помнил это всё. Каждую секунду. Как она лежала на больничной койке, худая, бледная, почти прозрачная. Как её рука лежала в его руке — тонкая, с синими венами, с капельницей, которая капала и капала, отсчитывая последние минуты...

— Спасибо. Теперь я знаю, что мне делать. Голос Алисы прозвучал так неожиданно, так чуждо всей этой насквозь пропитанной слезами и чайной горечью атмосфере, что Олег замер с заварником в руке, а Галина Петровна, уже поднесшая к губам бокал с золотым ободком, на секунду застыла, будто превратившись в соляной столб. Слово «спасибо», произнесенное в ответ на пощечину, на унижение, на многолетнюю молчаливую войну, которую она вела против этой девушки, прозвучало как пощечина, только уже в обратную сторону...

— Ты пожалеешь, что родила мне внука! Голос Галины Петровны, казалось, расколол воздух в комнате, и этот треск был страшнее, чем звон бьющейся посуды, чем скрежет металла по стеклу, чем всё то, что могло бы случиться в этой маленькой, прокуренной и пропахшей старой мебелью кухне. Сама фраза повисла в пространстве, как бритва, острая, холодная, нелепая в своей жестокости. Она врезалась в уши Алисы, но не сразу дошла до сознания. Сначала был звук. Этот гулкий, влажный, отвратительный звук. Хлопок, сдобренный шлепком, который обычно сопровождает разделку мяса на деревянной доске...