Экономим вместе

— Чего ты боишься, дочка? — Завтрашнего дня. Когда я проснусь и пойму, что его нет рядом. — А ты не думай о завтрашнем дне. Думай о сейчас. Сейчас ты здесь. Сейчас ты ешь пирог. Сейчас ты пьешь чай. Сейчас ты со мной. Завтра будет завтра. А сегодня — сегодня ты свободна. Настя посмотрела на мать, и в глазах ее было что-то, чего не было раньше. Спокойствие. — Я свободна, — повторила она. — Да. И это страшно. Потому что свобода — это ответственность. Ты сама за себя. Никто не скажет, что делать. Никто не решит за тебя...

Свекровь смотрела на мой округлившийся живот и повторяла как заклинание: - Это не от моего сына. Я молчала, но слёзы говорили за меня Катя лежала на кушетке, зажмурившись от холода геля. Андрей сидел рядом, сжимал её руку, улыбался — он ждал чуда. — Ну что ж, давайте посмотрим, кто там у нас поселился, — сказала врач, водя датчиком по животу. — Сердечко слышно? — спросила Катя шепотом. — Слышно. И не одно. Андрей подался вперед: — Как это — не одно? Двойня? Врач хмыкнула, нажала кнопку на аппарате: — Первый… второй… — она замолчала, замеряя что-то на экране...

Настя повернулась, посмотрела на мать, и в глазах ее было что-то новое. Не боль. Не страх. Понимание. — Система, — повторила она. — Да. И система не сломается от одного похода к психологу. Система ломается, когда тот, кто в ней находится, перестает быть ее частью. — Я часть системы. — Ты фундамент. На котором все держится. Убери фундамент — система рухнет. Вопрос в том, хочешь ли ты быть фундаментом для дома, в котором тебе холодно. Настя молчала. Она смотрела на мать, на ее лицо, на котором время и боль оставили свои следы, и думала о том, что мать говорит правду...

Ничего не говоря, Настя разжала объятия и прошла на кухню. Мать семенила следом, и Настя слышала за спиной ее прерывистое дыхание — так мать дышала всегда, когда волновалась, но старалась не показывать вида. На кухне было тепло, пахло корицей и яблоками, и этот запах вдруг ударил в нос так остро, что на глаза навернулись слезы. Ольга Петровна молча поставила чайник, достала из шкафа две чашки — ту, с золотым ободком, которую берегла для особых случаев, и ту, с трещиной на ручке, свою. Настя села...

Она пошла по найденному в земле кабелю в сторону леса, к старому дубу... Свет был повсюду. Он лился отовсюду и из ниоткуда, обволакивал, грел, пульсировал каким-то ровным, спокойным ритмом. Нина Петровна стояла, зажмурившись, и чувствовала, как этот свет проникает сквозь веки, сквозь кожу, сквозь самую глубину, где живёт страх. Она стояла так, наверное, минуту. А может, час. В этом месте время текло иначе — она чувствовала это каждой клеткой. Казалось, прошла вечность, но, может быть, только мгновение...

— Ты спишь? Голос Насти прозвучал в темноте спальни тонко, почти бесплотно, и Леша не ответил. Она знала, что он не спит, — видела, как вздрагивают его ресницы, когда она повернулась к нему, как напряглись плечи, став жесткими, каменными. Он притворялся. Он всегда притворялся, когда не хотел говорить. Раньше это казалось ей милым, почти трогательным — взрослый мужчина, который делает вид, что спит, чтобы не спорить. Сейчас это бесило. — Леша, я знаю, что ты не спишь, — повторила она, и голос ее окреп, набрал силу, которой она сама в себе не ожидала...

Поезд прибыл в областной центр в шестом часу утра. Анна вышла на перрон, и холодный ветер ударил в лицо, разгоняя остатки сна. Город был ей знаком — здесь она училась в институте первые два курса, пока не перевелась на заочное отделение, чтобы работать и помогать матери. Здесь она впервые встретила Игоря на студенческой вечеринке, куда он пришёл с друзьями с завода. Здесь они гуляли по набережной, целовались в парке, строили планы, которые так и не сбылись. Теперь город встречал её серым небом и мокрым снегом, который падал на лицо и тут же таял, превращаясь в холодные капли...

Она нажала вызов, последовали длинные гудки. Сначала один, потом второй, далее третий. Она прислушалась, надеясь, что в итоге кто-нибудь возьмет трубку. Может быть, не услышали звонок или просто решили не отвечать на незнакомый номер. Но в итоге в трубке все же послышался сорванный, встревоженный голос. - Да, я Вас слушаю! - Здравствуйте! – Девушка заговорила быстро, сбивчиво. – Простите, что так поздно, но я нашла около дома старушку. Повисла пауза. - Вы нашли мою бабушку? – Он описал приметы, все сходилось...

- Д-ззззззззз-ыыыынь!!! - Будильник громко зазвонил в пять утра, и от этого звука, казалось, задрожали стёкла в окнах. Нина Петровна подскочила на кровати, как ошпаренная, хотя просыпалась она так каждое утро уже третий год — с тех пор, как муж подарил ей этот чудовищно громкий будильник. — Чтоб ты точно вставала, Нина, — сказал он тогда. — А то проспишь всё лето. Она тогда обиделась, потому что за всю жизнь ни разу ничего не проспала, но будильник оставила. И каждое утро в пять часов этот маленький...

— Не кольцо ты утопила, душу свою потопила. А без души тебе три дороги: тюрьма, петля или чужая люлька. Анна стояла в институтском коридоре, прислонившись спиной к холодной стене, и эти слова пульсировали в её голове, как открытая рана. Она повторила их про себя ещё раз, потом ещё, пытаясь понять, откуда они взялись, почему они звучат так, будто были написаны на её сердце много лет назад и только сейчас проявились, как невидимые чернила на огне. — Анна Сергеевна, с вами всё в порядке? Голос прозвучал совсем рядом, и Анна вздрогнула...

— Если ты сейчас это сделаешь, обратного пути не будет. Анна замерла на ветхом деревянном мосту, перекинутом через грязно-серую реку, и её собственный голос, прозвучавший где-то глубоко внутри черепа, показался чужим, будто принадлежал не ей, а той прежней Анне — той, которая ещё год назад верила в обещания, поправляла скатерть на столе перед приходом свекрови и улыбалась, глядя на тусклый блеск золотого ободка на безымянном пальце. Морозный ноябрьский ветер бил в лицо, заставляя слёзы наворачиваться на глаза, но Анна знала — это не слёзы...

— Тогда он не достоин быть отцом, — Ольга Петровна вздохнула. — И ты будешь растить ребенка без него. Как я растила тебя. И он вырастет хорошим человеком. Потому что у него будет хорошая мама. Катя встала, подошла к окну. За стеклом был все тот же двор, те же качели, та же серая панелька. Но сейчас она видела это по-другому. Не как клетку, а как свободу. — Я пойду к нему, — сказала она. — Сегодня. И скажу. — Я с тобой, — Ольга Петровна взяла ее за руку. — Нет, — Катя покачала головой. — Я сама. Это мой разговор...