Экономим вместе

— Я выносила под сердцем, родила его,вырастила, я отдала ему всю свою жизнь. А потом пришла ты. И забрала, готовенького... Я помню тот день, когда впервые переступила порог её дома. Мне было двадцать пять, я была влюблена в её сына до дрожи в коленях. Я держала в руках торт, купленный в лучшей кондитерской города, и надеялась, что она меня примет. Надеялась, что она будет рада. Я ошибалась. — Заходи, — сказала она, открывая дверь, и в этом одном слове было столько холода, что я поёжилась, хотя на улице стоял июль...

Кладбище просыпалось вместе с серым, больным рассветом. Туман висел над могилами как саван, толстый и липкий, пропитанный запахом сырой земли и тления. Деревья стояли голые, чёрные, протягивая к небу свои узловатые пальцы-ветки, словно просили пощады у бога, который давно забыл про этот уголок земли. Где-то вдалеке каркнула ворона, и звук расколол тишину как стекло. Настя шла по скользкой дорожке между могил. Её старые кроссовки давно прохудились, и мокрая земля просачивалась внутрь, холодная как лед...

Утро в особняке Шарма было серым и тяжёлым. Солнце ещё не взошло, но в доме уже кипела жизнь — слуги бегали по коридорам, перешёптывались, поглядывали на комнату Парвати с любопытством и страхом. Новость о том, что свадьба сорвана, разнеслась по дому с быстротой лесного пожара. Все знали, что Раджеш в ярости, что Сунита разбила всю посуду в столовой, что Вирадж уехал и больше не вернётся. Парвати и Сарасвати сидели в комнате Парвати и ждали. Они не спали всю ночь — слишком много мыслей крутилось в голове...

Утро в Дели началось с крика павлина. Эти птицы жили в саду особняка Шарма уже много лет — их держали для красоты и статуса. Они разгуливали по мраморным дорожкам, распуская свои изумрудные хвосты, и кричали пронзительно, как плачущие дети. Парвати стояла у окна и смотрела вниз, на ворота. Она не спала всю ночь. Мысли о фигуре, которую она видела вчера, не давали ей покоя. Кто это был? Почему она стучала в ворота? И почему её сердце билось так сильно, когда она смотрела на эту незнакомку? — Мемсахиб, — раздался голос Лакшми за дверью...

Солнце над Дели поднималось медленно, разливая по небу густой оранжевый свет, похожий на расплавленное золото. Город просыпался — где-то вдалеке слышались гудки машин, крики разносчиков чая, звон колокольчиков в храмах. Но внутри особняка семьи Шарма царила абсолютная тишина, нарушаемая лишь шелестом сандаловых палочек, которые догорали в маленькой бронзовой курильнице. Парвати сидела на белой мраморной циновке перед домашним алтарём. Её пальцы машинально перебирали деревянные чётки — сто восемь бусин, каждая из которых была символом мантры, которую она повторяла тысячи раз...

Телефон завибрировал в кармане грязного фартука в тот самый момент, когда Сарасвати пересчитывала медяки на липком пластиковом подносе. Три рубля сорок семь копеек чаевых. За двенадцатичасовую смену. Она смотрела на эти монеты и чувствовала, как внутри закипает та самая глухая, беспомощная злость, которая становилась её постоянной спутницей уже который год. Пальцы — обветренные, с мелкими порезами от осколков разбитой посуды, с въевшейся под ногти грязью, которую не отмывала даже горячая вода с содой, — судорожно сжали монеты так сильно, что железо впилось в кожу...

Егор Иванович открыл глаза и долго не мог понять, где он находится. Перед ним был потолок — тёмный, с трещинами, по которым разбегалась паутина. В ушах звенело, во рту пересохло так, что язык казался наждачной бумагой, а голова раскалывалась на тысячу мелких осколков, каждый из которых бил по черепу изнутри. Он попытался сесть, но тело не слушалось. Вместо этого он перевернулся на бок и упёрся руками в холодный деревянный пол. Вчерашний вечер всплывал в памяти обрывками — автобус, женщина с опухшим лицом, которая обещала ему выпивку и жильё, старая изба, кровать с больным стариком...

Свекровь называла меня пустым местом. Она ненавидела меня за то, что я жива. А когда её не стало, я нашла письмо, которое заставило меня проклясть всё Я никогда не забуду тот день. Двадцать третье сентября. Мы с Серёжей стояли у дверей её квартиры, и я чувствовала, как дрожат мои пальцы. Я сжимала в руках пирог — домашний, с яблоками, который пекла с пяти утра. Думала, это растопит лёд. — Не бойся, — шепнул Серёжа, сжимая мою ладонь. — Она просто... она просто сложный человек. — Она меня ненавидит, — ответила я...

- Я пою у метро 30 лет. Мой сын уехал в Индию и пропал. Сегодня ко мне подошёл индийский студент. Он заплакал. Он сказал, что эту песню пела его мать. А когда я показала ему фото сына… он упал со слезами на колени Осенний ветер гнал по асфальту сухие листья, закручивая их в маленькие смерчи у ног прохожих. Вход в метро на «Речном вокзале» гудел вечерней толпой. Люди торопились домой, в уютные квартиры, где их ждали ужин и телевизор. И только одна фигура стояла неподвижно, прижавшись спиной к холодной колонне...

— Нет, вы слышите, я не могу ждать полгода! — голос Анны дрожал от смеси страха и алкогольного куража, она вдавливала трубку телефона в мокрое от пота ухо, глядя на своё отражение в мутном зеркале съёмной квартиры. — Мне нужны деньги завтра… Да, пусть даже на треть дешевле, но я должна продать эту квартиру сегодня! Понимаете, я… я просто не хочу туда возвращаться, там слишком много плохих воспоминаний, а здесь, в моём новом доме, мне нужен ремонт, и этот ужасный запах из подвала мешает моей нервной...

Таня сидела на подоконнике огромного окна в своей комнате и смотрела, как солнце садится за пустыней. Прошёл месяц с того дня, как она очнулась во дворце. Месяц тишины, страха, слёз и бессонных ночей. Месяц, за который она успела привыкнуть к запаху жасмина, к мягким коврам под ногами, к пению птиц в саду. Но она не привыкла к мысли, что её продали. — Вы уже час сидите на подоконнике, — раздался голос за спиной. Таня вздрогнула и обернулась. В дверях стоял шейх — в белоснежной рубашке и тёмных брюках, без своей обычной охраны...

Таня очнулась от резкого запаха жасмина и шафрана, смешанного с холодным кондиционированным воздухом. Голова гудела, словно внутри били в колокол, а руки дрожали, когда она попыталась приподняться на мягкой перине, укрытой шёлковыми покрывалами цвета слоновой кости. Первая мысль была о том, что она всё ещё спит, что этот кошмарный сон продолжается, но боль в висках и сухость во рту говорили об обратном — это была реальность, жестокая и неумолимая, как удар ножа. Она медленно села, чувствуя, как комната плывёт перед глазами...