Что скрывала свекровь, когда плевала на гадалку...Свекровь довела свою родную до крайности, невестка была следующей
Алина думала, что знает, как выглядит счастье. Оно пахло восковыми свечами, дорогими духами и предвкушением. Оно звенело в тостах, смешивалось со смехом гостей и отдавалось сладкой дрожью где-то под сердцем, каждый раз, когда её взгляд встречался с взглядом Миши. Её Миши. Теперь уже почти мужа.
Ресторан «Усадьба» утопал в зелени и свете гирлянд даже хмурым сентябрьским вечером. Все было так, как она рисовала в мечтах: длинный стол, уставленный изобилием, море улыбок, родные лица. Нет, не все лица были родными. Со стороны Миши сидели люди из другого мира — шумного, плотского, настоящего. Его отец, Геннадий Петрович, с красным, добродушным лицом, уже поддатенький, громко хохотал над каждой шуткой. Его сестра Катюша, двадцатилетняя студентка, смотрела на всё широко раскрытыми, немного испуганными глазами, будто на спектакль. И Она. Валентина Ивановна. Свекровь.
Алина ловила себя на том, что то и дело бросала на неё быстрые, робкие взгляды. Женщина восседала во главе стола с их стороны с невозмутимым, почти царственным спокойствием. Она не хохотала, а лишь усмехалась уголками губ. Не суетилась, а направляла взглядом официантов. На ней было элегантное платье цвета бургунди, дорогое, строгое, и крупная жемчужная нить на шее. От неё веяло не теплом, а некой непререкаемой силой. Алина, выросшая в тихой интеллигентной семье, где чувства держали при себе, тянулась к этой силе и одновременно боялась её. Она так хотела, чтобы эта женщина её полюбила. Приняла. Стала матерью.
— О чём задумалась, невеста? — тёплый голос Миши рядом заставил её вздрогнуть. Он обнял её за плечи, прижал к себе. От него пахло дорогим парфюмом и бесконечной надежностью.
— Всё как в сказке, — прошептала она, улыбаясь. — Боюсь, проснусь.
— Не проснёшься. Это навсегда, — он поцеловал её в висок, и мир снова встал на место.
В этот момент дверь в банкетный зал распахнулась, и ворвалась музыка — вихрем, страстью, огнём. Под звуки бубна и яркие переливы гитары в центр зала выплыла она. Цыганка.
— Гости дорогие, молодые прекрасные! Злата вас поздравить пришла, удачу, любовь да богатство в дом принести! — её голос, низкий и густой, как мёд, заполнил собой пространство.
Алина замерла в восхищении. Это было тем самым «изюминкой», о которой она просила организатора. Женщина лет сорока, в ярко-красной пышной юбке, с монистами, звеневшими при каждом движении. Её лицо было не красивым, но невероятно выразительным — смуглым, с пронзительными чёрными глазами, в которых прыгали искорки то ли веселья, то ли дерзости.
Злата пустилась в пляс. Юбка взвивалась вихрем, отбивая чёткий, зазывный ритм. Она щёлкала пальцами, вскидывала голову, её босые ноги казались невесомыми. Зал взорвался аплодисментами. Гости начали подпевать, притоптывать. Даже строгий дядя Алины из министерства отбивал такт вилкой. Атмосфера накалилась до предела, превратившись в густой, сладкий, праздничный угар.
— А теперь, милые гости, судьбу свою узнать не хотите ли? Ладошку золотую Злате покажите — она вам всё, всё расскажет! — артистка закончила танец, грациозно присев в реверансе, и вытерла со лба выступивший пот.
Первой потянула руку Катюша, застенчиво и с любопытством.
— Гадай, гадай! — закричали гости.
И понеслось. Злата, оживившись, переходила от одного гостя к другому, хватая за руки, сыпля предсказаниями, как конфетти.
— Тебе, сокол ясный, начальник повышение готовит, вижу я бумагу печатную с печатью! — мужикам.
— А ты, ягодка, не печалься — муж домой к полуночи вернётся, да не с пустыми руками! — замужним подругам.
— Тебе, роза, через год — двойня! Ой-ой-ой, горя не оберёшься! — молодой родственнице.
Всё было громко, немного похабно, очень смешно. Зал покатывался со смеху, в воздух летали купюры, которые Злата ловко подхватывала и прятала за пазуху. Алина смеялась до слёз, прижавшись к Мише. Она видела, как Валентина Ивановна наблюдала за этим с того конца стола. На её лице была та же снисходительная полуулыбка, но глаза, тёмные и недвижные, как у старого ворона, следили за цыганкой без одобрения. Скептицизм? Неприязнь?
Желание угодить, втереться в доверие, стать своей, пересилило осторожность. Алина, набравшись шампанского, потянула Мишу за рукав.
— Давай позовём твою маму! Пусть и ей погадают! Всем же весело!
Миша усмехнулся:
— Мать? Да она в эту ерунду не верит.
— Ну, просто для смеха! Для традиции!
Она встала, чуть пошатываясь от эмоций и выпитого, и громко, через весь шум, крикнула:
— Валентина Ивановна! Идите сюда! Вам тоже надо погадать! Ну, пожалуйста!
Все взгляды устремились на свекровь. Та медленно подняла глаза, встретилась взглядом с Алиной. В нём на секунду мелькнуло что-то острое, колючее. Но потом она махнула рукой, с тем самым видом взрослого, который потакает глупым затеям детей.
— Ну, раз невестка настаивает… Раз все развлекаются.
Она неспешно поднялась и пошла к центру зала. Её движение было тяжёлым, властным, будто она выходила не для шуточного гадания, а для произнесения важной речи. Шум немного поутих, любопытство сменило разухабистое веселье. Все ждали, что скажет цыганка самой внушительной фигуре на празднике.
Злата, только что хохотавшая и приплясывающая, замерла. Она смотрела на приближающуюся Валентину Ивановну, и её живое, подвижное лицо стало вдруг настороженным, как у зверька, учуявшего опасность.
— Ну, давай, гадалка, — сказала свекровь, протягивая руку. Рука была крупной, с короткими сильными пальцами, без колец, кроме обручального. — Посмотрим, что ты у меня увидишь.
Момент был театральный. Все затаили дыхание. Алина, стоя рядом с Мишей, поймала себя на мысли, что ей вдруг стало не по себе. Будто в зале резко похолодало.
Злата медленно, нехотя, взяла протянутую руку. Она не стала сразу болтать, как с другими. Она просто смотрела на ладонь. Сначала рассеянно, потом её взгляд стал пристальным, впивающимся. Она водила указательным пальцем по линиям, и её смуглое лицо начало бледнеть, проступал сероватый подтон. Шум в зале стих окончательно. Было слышно только шипение динамиков и тяжёлое дыхание Геннадия Петровича.
— Ну? — властно протянула Валентина Ивановна, но в её голосе прозвучала лёгкая, металлическая дрожь.
Злата подняла на неё глаза. И в этих чёрных, всегда таких ярких глазах не было ни лукавства, ни веселья. Там был… холодный, животный ужас. И отвращение. Такое, будто она держала в руках не ладонь, а что-то мёртвое и склизкое.
Её голос, когда она заговорила, был не громким, но каждое слово упало в звенящую тишину, как камень в колодец:
— Вижу я… три дороги к лесу ведут. Три тропинки… заросшие. И на каждой… могилка без креста. Дымок над ними стелется… холодный, серый.
В зале кто-то резко ахнул. Геннадий Петрович побледнел, как полотно, и схватился за стакан. Катя замерла с открытым ртом. Миша нахмурился, его рука на плече Алины сжалась.
Валентина Ивановна не дрогнула. Но её губы побелели, плотно сжались. Глаза, уставленные в цыганку, стали похожи на два куска чёрного льда.
— Что ещё? — прошипела она так тихо, что услышали только самые близкие.
— Руки… — Злата выдохнула, и её пальцы задрожали, будто её ударило током. Она попыталась отдернуть руку, но свекровь держала её с железной хваткой. — Руки у тебя… чёрные. До локтей. Землёй… и чем-то ещё. Четвёртая… четвёртая ямка пустая роется. Не закрыта она. Не закрыта!
Последние слова она почти прокричала, и в них звучала не злоба, а настоящая, неподдельная паника.
И тогда Валентина Ивановна двинулась. Быстро, резко, как пружина. Она не закричала, не оттолкнула Злату. Она наклонила голову, набрала в рот воздуха и с силой, с каким-то древним, первобытным презрением, плюнула цыганке прямо в раскрытые, дрожащие ладони.
Звук был отвратительным, влажным, хлюпающим. Слюна, густая и белая, растеклась по линиям судьбы на смуглой коже.
Тишина взорвалась.
Злата издала нечеловеческий звук — не крик, а вой, полный ярости и священного ужаса. Она рванула руку, отпрыгнула назад, как ошпаренная, и начала вытирать ладонь о свою красную юбку, судорожно, истерично, бормоча что-то на своём языке, похожее на проклятия. Её глаза выкатились, в них читалось настоящее безумие.
— Чтоб твой дом пустым стоял! — закричала она уже по-русски, голосом, сорванным на визг. — Чтоб земля тебе горькой была! Чтоб дети твои… дети твои забыли дорогу к порогу твоему! Чтоб ты одна в своём зле захлебнулась!
Она повернулась и бросилась к выходу, смахивая со стола по пути графин с водой, который со звоном разбился о паркет. Дверь хлопнула с такой силой, что задрожали стёкла в окнах.
В зале стояла мёртвая тишина. Все гости застыли в нелепых позах: кто с поднятым бокалом, кто с полуоткрытым ртом. Праздник был мёртв. Убит на месте.
Алина стояла, не чувствуя ног. Она смотрела на свою свекровь. Та, всё так же бледная, но уже обретшая ледяное самообладание, медленно, с демонстративным спокойствием, достала из кармана платочек и вытерла губы. Потом посмотрела на растерянных, шокированных гостей.
— Извините, дорогие, — её голос звучал ровно, но как натянутая струна. — Шарлатанка. Нечего было… портить нам праздник своей грязью. Не стоит обращать внимания. Музыку!
Она хлопнула в ладоши, но её призыв повис в воздухе. Музыка заиграла тихо, неуверенно. Гости начали шевелиться, перешёптываться, отводить глаза. Никто не знал, куда смотреть.
Миша первый пришёл в себя. Он обнял Алину, но его объятие было механическим.
— Ничего, ничего… ерунда какая-то, — пробормотал он, но сам выглядел потрясённым. Его взгляд метнулся к матери, в нём читались вопросы и смутная тревога.
Алина не могла вымолвить ни слова. В ушах гудело. Перед глазами стояли два образа: брызги слюны на ладони и чёрные, бездонные глаза свекрови, полные чего-то такого, отчего кровь стыла в жилах. «Три могилы… Четвёртая не закрыта… Руки чёрные…»
Это не было шоу. Это не было «ерундой». В словах цыганки, в её паническом страхе, в этой дикой, животной реакции свекрови была какая-то ужасающая, неприкрытая правда. Правда, которую все увидели, но никто не осмеливался признать.
Остаток вечера прошёл в каком-то сюрреалистичном тумане. Гости пили, но уже без смеха. Разговоры были натянутыми. Все стремились поскорее разъехаться. Алина улыбалась, отвечала на вопросы, но её душа была где-то далеко, в ледяном оцепенении.
Когда последние гости ушли, и они остались в опустевшем, заляпанном едой и пеплом зале, Алина вдруг увидела её. Валентина Ивановна стояла в углу, у раковины в баре. Она не видела Алину. Она с судорожной яростью терла свои руки под струёй ледяной воды. Терла, будто хотела содрать с них кожу. Её плечи были напряжены, спина — прямая, но в этом автоматическом, жестоком движении была такая беззащитность и такой ужас, что Алину передёрнуло.
Она тихо отступила в тень, не смея выдать своего присутствия. В голове стучало: «Что она пытается смыть? Землю? Или что-то ещё?»
Миша подошёл сзади, положил руки ей на плечи.
— Поедем домой? Наш дом, — сказал он устало.
Он имел в виду номер в отеле на первую брачную ночь.
Алина кивнула, не в силах говорить. Она шла к выходу, держась за его руку, и чувствовала, как почва под ногами, ещё утром казавшаяся такой твёрдой и надёжной, теперь качается, как палуба корабля в шторм. И над всем этим, над осколками её идеальной свадьбы, нависла тяжёлая, зловещая тень. Тень трёх могил без крестов и чёрных-чёрных рук её свекрови
Три недели медового месяца в Греции должны были стереть память о том плевке, как стирает волна надпись на песке. Солнце, море, вино, смех, бесконечные объятия Миши — Алина старалась раствориться в этом, как в спасительном наркозе. И почти получалось. Днём. Ночью же она просыпалась в поту от одного и того же сна: тёмная фигура с лицом Валентины Ивановна стоит над открытой ямой и сбрасывает в неё что-то бесформенное, а с её рук стекает чёрная, липкая земля.
Они вернулись в начале октября. Квартира, подарок родителей на свадьбу, ждала их — свежеотремонтированная, пахнущая краской и новизной. Двухкомнатная в новом районе, светлая, с большими окнами. Их крепость. Их начало.
Первый звонок раздался через два часа после того, как они распаковали чемоданы.
— Алло, сынок? Это мама. Как долетели? Завезли вещи? Я могу подъехать, помочь разобраться. У вас там наверняка бардак.
Миша, стоя у окна с чашкой чая, замялся, бросил взгляд на Алину.
— Мам, мы только приехали, сами справимся. Отдыхать надо.
— Какое там отдыхать! В холодильнике у вас пусто, постельное бельё новое нужно постелить, а не то, что с собой тащили. Я уже выезжаю. Через полчаса буду.
Она сбросила трубку, не дожидаясь возражений. Миша вздохнул.
— Ну, мать есть мать. Она заботится.
— Заботится, — эхом повторила Алина, чувствуя, как в животе образуется холодный комок. Ей не хотелось ничьей заботы. Хотелось закрыться здесь вдвоём с Мишей и забыть весь мир, особенно тот его угол, где жила Валентина Ивановна.
Но через полчаса дверь распахнулась, и в их новый дом ворвался ураган в норковой шубе и с авоськами, полными еды. Валентина Ивановна, не снимая сапог, прошла в центр гостиной и медленно обвела взглядом комнату, как генерал, осматривающий захваченную территорию.
— Ну что, живенько, — произнесла она, и в её тоне звучала лёгкая критика. — Шторы, конечно, светлые. Маркие. Пол паркетный — царапаться будет. Но ладно, поживёте — научитесь.
Она прошла на кухню и начала с грохотом расставлять по полкам принесённые банки с соленьями, кастрюли с готовыми котлетами, связки зелени.
— Мам, мы сами купим, — попытался возразить Миша, но она отмахнулась.
— Что вы купите? Лапшу быстрого приготовления? Мой сын будет лапшу есть? Ни за что.
Алина молча наблюдала, прислонившись к дверному косяку. Каждый стук кастрюли, каждый её уверенный жест отзывались тихим звоном в висках. «Четвёртая ямка пустая…» — вспомнилось вдруг.
— Алина, голубушка, — свекровь обернулась к ней, и её лицо расплылось в сладковатой улыбке, которая не достигала глаз. — Ты, я смотрю, устала с дороги. Иди отдохни. Я тут сама всё расставлю. Я лучше знаю, где что должно лежать.
Это было сказано так, будто Алина — временная гостья, а Валентина Ивановна — вечная хозяйка.
— Я… я справлюсь, — тихо сказала Алина.
— Да брось, не стесняйся. Иди.
И Алина, к собственному ужасу, послушно пошла в спальню. Она сидела на краю ещё не застеленной кровати и слушала, как на её кухне гремят чужие кастрюли, как её муж что-то говорит матери тихим, уступчивым голосом. Она чувствовала себя нелепо, беспомощно и страшно.
С этого дня визиты свекрови стали регулярными. Через день, а то и каждый день. У неё всегда находился повод: привезти пирог («Миша их с детства любит»), забрать постирать бельё («у вас же машинка маленькая, не справится»), помочь с уборкой («мужчины не умеют, а ты, Алиночка, я смотрю, не очень приучена»). Каждое замечание было как маленький укол, замаскированный под заботу.
Алина пыталась сопротивляться. Осторожно.
— Валентина Ивановна, не стоит так часто беспокоиться, мы справимся.
— Какое беспокойство? Я же мать! — отвечала та, водружая на полку вазу ужасного вида, подаренную ею же. — Вы ещё молодые, глупые. Жизни не знаете. А я вас в обиду не дам.
Однажды, когда свекровь в очередной раз переставляла на кухне банки со специями («чтобы было удобнее»), Алина не выдержала:
— Знаете, мне было удобно по-старому.
Валентина Ивановна медленно повернулась. В её руке была банка с паприкой. Она поставила её на стол с тихим, но чётким стуком.
— Удобно? — переспросила она. — Алина, милая, удобно — это когда мужа вкусно накормленным на работу отправляешь. Когда в доме порядок. Когда всё на своих местах. Этому нужно учиться. А ты пока только играешь в семью.
Слёзы обиды и бессилия подступили к горлу Алины. Она выскочила из кухни и заперлась в ванной. Рыдала, уткнувшись лицом в полотенце, чтобы не было слышно. Играет в семью. После этого разговора она заметила, что Миша стал чаще соглашаться с матерью.
— Мать, может, и грубовата, но она права насчёт ужина. Я действительно устаю, хочется нормальной еды, а не твоих экспериментов с киноа, — сказал он как-то вечером, и в его словах не было зла, лишь усталая констатация факта. Для него мать была синонимом слова «порядок». А её попытки отстоять своё пространство — капризами.
Алина начала замечать странности. Мелкие, но леденящие душу. Просыпаясь ночью, ей иногда казалось, что в темноте спальни кто-то стоит. Один раз она нашла на туалетном столике свою любимую помаду сломанной — будто на неё сильно надавили. Спустила на кошку, на стресс. Потом стала пропадать мелочь: пара серёжек из шкатулки, новый браслет. Она робко спросила у Миши и Кати, не брали ли. Катя, приехавшая в гости, испуганно замотала головой. Миша отмахнулся: «Наверное, в сумке завалялась, не зацикливайся».
Но Алина зациклилась. Её нервы были натянуты, как струны. Она ловила на себе взгляд свекрови — тяжёлый, изучающий, будто та ждала чего-то. Или оценивала.
Пиком стал случай с фотографией. Алина разбирала старые книги, чтобы поставить на новую полку, и из семейного альбома Миши выпала пожелтевшая фотография. Молодая, очень красивая Валентина Ивановна, лет двадцати пяти. Она стояла в окружении трёх человек: двух мужчин и женщины. Женщина была поразительно похожа на неё, но мягче, с грустными глазами и светлыми волосами. На обороте старая, выцветшая надпись: «С Ленкой и ребятами, лето 1988».
Лена. Имя, от которого по спине пробежали мурашки. То самое имя, которое пробормотал пьяный Геннадий Петрович на свадьбе.
Алина спрятала фото в книгу, а вечером, когда Миша пришёл с работы, осторожно показала ему.
— Кто это с мамой? Особенно эта девушка, похожая на неё?
Миша взял фото, нахмурился.
— Не знаю. Какие-то старые друзья, наверное. Мать редко о прошлом говорит.
— А Лена? Это тётя какая-то?
— Какая тётя? — он посмотрел на неё с лёгким раздражением. — Алина, хватит уже. Свадьба кончилась, та цыганка давно уехала. Не надо выискивать тайны на ровном месте. Устал я.
Он отдал фото и ушёл досматривать футбол. Алина осталась одна, сжимая в руках карточку, на которой улыбалась незнакомая девушка с грустными глазами. «Ленка». И три могилы без креста. Совпадение?
На следующий день, когда Валентина Ивановна снова приехала «проверить, как живёте», Алина, собрав всю храбрость, спросила как бы невзначай, разливая чай:
— Валентина Ивановна, а у Миши были другие родственники? Тёти, дяди? Вы на фото такая молодая, с какой-то компанией…
Она не успела закончить. Свекровь поставила чашку на блюдце с таким звоном, что Алина вздрогнула.
— Какие фото? Какие родственники? — голос её был тихим, но в нём зазвенела сталь. — Альбомы рыться начала? Любопытство до добра не доводит, Алина. Прошлое надо оставлять в прошлом. Особенно чужое.
Она встала, взяла сумочку.
— Я, кажется, задержалась. У меня дела. Сыну передай, что звонила.
Она ушла, хлопнув дверью. Алина осталась сидеть за столом, сжав в ледяных пальцах свою чашку. Угроза. Чистая, незамутнённая угроза прозвучала в этих словах. «Любопытство до добра не доводит».
С тех пор Алина начала бояться по-настоящему. Не просто раздражения или конфликтов. А того тёмного, необъяснимого, что стояло за этой женщиной. Она запирала дверь в спальню на ключ, когда оставалась одна. Прятала фото подальше. Прислушивалась к шагам на лестничной клетке.
И однажды, вернувшись из магазина, она нашла это. Прямо перед входной дверью их квартиры, на чистом коврике с приветствием «Home», лежал маленький, сморщенный, уже засохший букетик. Серая полынь, перевязанная грубой чёрной ниткой. Трава горько пахла даже в сухом виде, запах был пыльным, кладбищенским.
Лёд пробежал по всему телу. Она узнала эту полынь. Та самая цыганка, Злата, продавала такие у входа в ресторан перед свадьбой, говорила: «От сглаза, от лихого человека».
Алина, трясущимися руками, подняла букетик. К нему была приколота булавкой свёрнутая в трубочку бумажка. На клочке, вырванном из школьной тетради, корявым почерком было нацарапано: «Берегись четвертой ямки. Она для тебя роется».
Крик застрял в горле. Она оглянулась по сторонам — пустой, безликий коридор, оглушительная тишина. Кто подбросил? Злата, которая следит за ней? Или… кто-то другой? Может, сама Валентина Ивановна, проверяя её на прочность? Играя в кошки-мышки?
Она вбежала в квартиру, захлопнула дверь на все замки и бросилась к телефону. Набрала номер Миши. Трубку взяли не сразу.
— Алло? — его голос был озабоченным, отдалённым.
— Миш… Миша, ты слушаешь? — её голос сорвался на визгливый шёпот.
— Аля, я на совещании. Что случилось?
— Здесь… перед дверью… полынь… и записка… — она задыхалась, не могла связать слова.
— Какая полынь? Аля, ты опять? — в его голосе послышалось раздражение. — Может, соседи выбросили что-то или дети баловались? Не устраивай истерику. Я вечером приеду, разберёмся. Договорили?
Он положил трубку. Алина медленно опустилась на пол в прихожей, сжимая в руке колючий, зловещий букетик. Она была одна. Совершенно одна в этой светлой, новой, проклятой квартире. Её муж считал её истеричкой. Его мать, возможно, желала ей зла. А какая-то тёмная сила из прошлого протягивала к ней свои щупальца в виде сухой полыни и детских стишков про ямки.
Она прижала букетик к лицу и тихо, безнадёжно заплакала. От страха, от одиночества, от понимания, что медовый месяц кончился, а началась какая-то другая, тёмная и страшная сказка, в которой она не знала правил и боялась узнать конец
Продолжение ниже! Обещаю, будет еще интереснее)
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)