Свекровь сказала: «Сама виновата». Муж выгнал нас с грудной дочкой на мороз
Тишину в квартире разрывал только тихий звук детской радионяни. Света прислушивалась. Четыре часа. Саши всё не было.
Ключ щёлкнул в замке. Сердце ёкнуло. Шаги в прихожей — громкие, неуверенные. Он что-то уронил. Проклял.
Света встала, зажмурилась, потянулась к выключателю.
Он вошёл на кухню, скинув на пол мокрый шарф. От него пахло морозом, дорогим табаком и… чужими духами. Сладкими, наглыми.
— Саш… Ты где был? Я волновалась.
— Не начинай, — он бросил на неё тяжёлый, мутный взгляд. — Не твоё дело. Ужин есть?
— Я… я думала, ты не придёшь. Всё холодное. Сейчас разогрею.
— Не надо. Всё равно несъедобное.
Он открыл холодильник, достал банку пива. Шипение открывашки прозвучало как выстрел.
Света стояла, сжимая край стола. В горле стоял ком. Она знала, что нельзя. Но отчаяние и усталость взяли верх.
— Саша, это… это уже третья ночь на этой неделе. И от тебя… пахнет женщиной.
Он медленно поставил банку, повернулся к ней. Его лицо исказила гримаса брезгливого удивления.
— Ты ещё и вынюхивать начала? Нюх, как у собаки. От безделья.
— Я не собака! Я твоя жена! У нас ребёнок, ему четыре месяца! Ты хоть раз за эту неделю на него посмотрел?!
— Ребёнок… — он фыркнул, отхлебнул пива. — Интересно, а мой ли он вообще?
Воздух вырвался из её лёгких. Она схватилась за спинку стула, чтобы не упасть.
— Что?.. Что ты сказал?..
— Ты глухая? Нагулянный он. От кого — сама знаешь. Может, от того своего, с работы, с которым ты глазки строила, пока я на заработках вкалывал?
Это было настолько чудовищно, настолько нелепо, что она сначала не поняла. Потом по щекам покатились горячие слёзы.
— Как ты можешь… Даша… она же твоя копия! Ты с ума сошёл! Я тебе жизнь отдала! Дом, готовка, стирка! Я на себя посмотри! Я в этом засаленном халате уже год хожу, потому что на себя денег жалко! А ты…
— А я что? — он перешёл на крик, ударив кулаком по столу. — Я тебя содержал! Кормил! А ты? Разжирела, обрюзгла, ноете целыми днями! Дом — свинарник, ужин — помои, ты — ноль! И этот орущий комок — твоих рук дело! Я устал! Слышишь? Устал от этой пародии на семью!
Он кричал, и слюна брызгала из его рта. Света плакала беззвучно, тело её тряслось. Из радионяни донёсся слабый писк — Даша проснулась от шума.
— Тише ты… ребёнка разбудишь…
— А мне наплевать на этого ребёнка! — заорал он так, что стеклянная полка задребезжала. — Хватит! Всё кончено! Вещи свои забирай и на выход! Ты здесь больше не живёшь! И ребёнка нагулянного забирай! Убирайтесь! Сейчас же!
Он схватил с вешалки её старую сумку и начал сдирать с крючков в прихожей её куртку, шарф, детский конверт. Всё швырял в сумку.
— Саша, перестань! Это же несерьёзно! Куда я пойду? Сейчас ночь! На улице минус двадцать!
— В жопу иди! Под забором! К своему любовнику! Мне всё равно! Вон! — он распахнул входную дверь. В квартиру ворвался ледяной, колкий воздух. За дверью — чёрная пустота подъезда.
— Нет! Я никуда не пойду! Это мой дом!
— Твой? — он дико засмеялся. — Ты что, забыла? Ипотека на мне! Квартира на мне! Ты здесь никто! Приживалка! А теперь — марш!
Он схватил её за плечо, грубо рванул к двери. Она упиралась, цеплялась за косяк, прижимая к груди плачущую Дашу, которую успела схватить из кроватки.
— Саша, ради Бога! Посмотри на неё! Она же твоя дочь! Мы замерзнем!
— Моя проблема кончилась там, за этой дверью! — он вытолкнул сумку на лестничную площадку. Потом надавил на неё всем весом.
Она почувствовала, как теряет равновесие. Один тапочек слетел с ноги. Последнее, что она увидела в щель закрывающейся двери, — его равнодушное, окаменевшее лицо.
Щелчок замка прозвучал громче любого крика.
Она стояла на бетонном полу лестничной клетки. Босиком на одной ноге. В тонких домашних штанах и растянутой кофте. На руках — дрожащий, испуганно плачущий комочек в одном слипе. Рядом — выброшенная сумка.
Тишина. Холод, который тут же начал пробираться сквозь ткань. И осознание.
Её выгнали.
Ночью.
С грудным ребёнком.
На двадцатиградусный мороз.
Сначала тело отказалось понимать. Потом её начало трясти — мелкой, неконтролируемой дрожью. Она опустилась на ступеньку, прижала к себе Дашу, пытаясь согреть её хоть дыханием. Девочка заходилась в плаче.
— Тсс, доченька, тсс, мама тут… всё будет хорошо… — она шептала сквозь рыдания, сама не веря ни одному слову.
Она полезла в сумку. Нашла один детский носочек, натянула его Даше поверх слипа. Нашла свой шарф, закутала им ребёнка. Свою куртку накинула поверх себя и дочки, создавая подобие кокона.
Нужно было думать. Действовать. Но мозг был пуст. Единственная мысль — «не дай замёрзнуть».
Она поднялась, подхватила сумку. Спустилась на один пролёт. Позвонила в первую попавшуюся дверь. Молчание. Вторую. Третью.
— Кто там? — проскрипел старый голос за дверью.
— Помогите, ради Бога… Меня с ребёнком выгнали… Замерзаем…
— Иди отсюда! Алкаши! — захлопали внутренние засовы.
Слёзы текли по её лицу и замерзали на щеках. Она вышла в подъезд. Автоматически потянулась к карману — нет телефона. Он остался на зарядке на кухне. Деньги? Кошелёк в сумке. Она открыла его при свете уличного фонаря. Тридцать семь рублей. И дисконтная карта супермаркета.
Паника накрыла с новой силой. Она вышла на улицу.
Мороз ударил по лицу, как пощёчина. Снег хрустел под единственным тапочком. Даша плакала уже тихо, истощённо.
— Милая, прости меня, прости… — шептала Света, бредя по тротуару, не зная куда. Она прошла один квартал. Другой. Ноги немели. Она увидела ярко освещённую остановку. Зашла в стеклянную будку. Здесь не было ветра, но холод стоял тот же.
Она присела на лавку, прижала к себе ребёнка и закачалась. Туда-сюда. Как сумасшедшая.
— Всё, доча, всё… Спи… Мама с тобой.
Часы на остановке показывали пять утра. До первого автобуса — полтора часа. Она не знала, куда на нём ехать. У неё не было ни одного родного человека в этом городе. Родители в другом регионе, давно потеряны связи. Подруги… Все её подруги куда-то испарились за время декрета и жизни с Сашей.
Из темноты к остановке вышла пожилая женщина с авоськой. Она посмотрела на Свету, на ребёнка, на босую ногу.
— Деточка, ты что тут? — голос был хриплым, но не злым.
Света подняла на неё глаза, полные такого отчаяния, что женщина отшатнулась.
— Меня… мужик выгнал… С дочкой… Четыре месяца ей… Мы замерзаем…
Она не могла больше говорить, её просто трясло.
Женщина, не говоря ни слова, сняла с себя большой, поношенный платок и накинула на Свету поверх куртки.
— Иди за мной. Быстро. Замолчи ребёнка.
Она взяла Свету под руку и повела её от остановки вглубь двора, к старой пятиэтажке. В подъезде пахло кошками и щами. Они поднялись на третий этаж. Женщина открыла дверь в коммуналку. В крошечной комнатке было душно, натоплено, и пахло лекарствами и ладаном.
— Раздевай. Сама и ребёнка. Быстро. В пелёнку эту, на кровать. Я чаю поставлю.
Света, как автомат, сделала, что ей сказали. Она раздела закоченевшими пальцами Дашу, завернула её в тёплое, грубое, но чистое одеяло. Сама скинула промёрзшую куртку, штаны. Женщина принесла ей огромный махровый халат.
— Надень. Грейся.
Она принесла чашку дымящегося сладкого чая. Света взяла её двумя руками, не могла удержать — так тряслись.
— Пей. Маленькими глотками.
Света пила, и слёзы капали прямо в чашку. Даша, согревшись, заснула тяжёлым, неестественным сном.
— Как звать-то?
— Света…
— Я — Анфиса Петровна. Работаю ночным сторожем в котельной. Видела тебя. Третью ночь подряд вижу, как ты одна с коляской гуляешь поздно. Думала, странно. А оно вон что…
Анфиса Петровна села напротив, закурила дешёвую сигарету.
— Выгонял, говоришь? С грудным дитём? Ночью?
Света могла только кивать, давясь рыданиями и чаем.
— Сволочь. Конченная сволочь. Документы есть?
Света покачала головой.
— Паспорт, свидетельство о рождении — всё там осталось…
— Ну, ясно. Утром, как проснёмся, пойдём. Сначала в полицию. Потом — в соцзащиту. И к юристу. У меня знакомая есть, Ольга. Она таких подонков на части рвёт. — Анфиса Петровна говорила спокойно, деловито. Её слова были как верёвка, брошенная тонущему. — Одно запомни, деточка. Раз он так сделал — назад дороги нет. Никогда. Даже если на коленях приползёт. Поняла?
Света посмотрела на спящую Дашу, на тёплую комнату, на руки Анфисы Петровны, натруженные, но твёрдые. И впервые за эту бесконечную ночь что-то внутри не сжалось от страха, а дрогнуло — не от слабости, а от новой, незнакомой решимости.
Она кивнула.
— Поняла.
И тихо, уже без истерики, добавила:
— Никогда.
Комната Анфисы Петровны казалась спасением. Тёплой, душной пещерой, в которую их втянули с ледяного края света. Даша, согревшись, спала глубоко, с лёгким сопением. А Света сидела, закутанная в колючий халат, и продолжала дрожать — теперь не от холода, а от нервной лихорадки. В голове стоял гул, и картина захлопывающейся двери проигрывалась снова и снова.
— Допивай чай, — грубовато сказала Анфиса Петровна, подливая в её чашку кипяток из старого эмалированного чайника. — Ноги разотри спиртом, а то отморозишь. Детку не трожь, пусть отсыпается.
Света молча подчинялась. Руки не слушались. Она растирала стопы, и по телу разливалось жжение. Это было больно, но хорошо. Значит, жива.
— Как же… как он мог… — вырвалось у неё шепотом, сама себе.
— Мог, — отрезала старуха, закуривая новую сигарету. — Потому что думал — может. И ты ему это позволила.
Света подняла глаза, полные новых слёз.
— Я? Я что сделала?
— Не оскаливайся. Я не обвиняю. Констатирую. Ты ему разрешила собой помыкать. Ты забыла, кто ты. И он забыл. Теперь вспоминать придётся. Обоим.
Она замолчала, выпустив колечко дыма. Потом спросила резко:
— Телефон есть?
— Нет… остался там… на зарядке…
— Значит, не позвонишь. И хорошо. Утром с моего позвоню. Сначала — участковому. Потом — в опеку. И только потом, когда бумагу из полиции получишь, можно будет вернуться и забрать свои вещи под их присмотром. Понятно?
Света кивнула. Её ум, оглушённый шоком, с трудом цеплялся за эту чёткую инструкцию.
— А где… где мы будем жить? — прошептала она.
Анфиса Петровна хмыкнула.
— Здесь. Пока не определимся. Места хватит. Только тихо. И не ной. Нытьё я не переношу.
Она встала, достала из шифоньера ещё одно одеяло и подушку.
— Ложись. Спи. Через три часа вставать. Я тебя разбужу.
Света легла на узкий диван рядом со спящей Дашей. Прижалась к её тёплому боку. Запах детской кожи, молока и этого чужого, грубого белья смешался в голове в невообразимый коктейль. Она не думала, что уснёт. Но сон навалился мгновенно, как мешок с песком.
Её разбудил плач Даши. Рассвет только-только серел за занавесками. Девочка была голодна и возмущена. Света судорожно вспомнила — молока почти нет, смесь кончилась.
— Анфиса Петровна, извините… у вас… молока нет? Или воды кипячёной… для смеси…
Старуха, уже одетая, указала на кухонный стол. Там стояла бутылка с кипячёной водой и новая пачка самой дешёвой смеси.
— Вчера купила, про запас. Разводи. Небось, привыкшая к импортной?
Света покраснела.
— Саша… он говорил, надо всё самое лучшее…
— Лучшее — это чтобы дитя тепло и сыто было, а не бренд на банке, — отрезала Анфиса Петровна. — Варись быстрее. Через час у участкового приём.
Пока Света кормила Дашу, Анфиса Петровна набрала номер.
— Сергей Иванович? Это Петрова. Да-да, из дома 24 по Сиреневой. У меня тут случай… Да нет, не с водопроводом. Соседка. Её с грудным младенцем ночью на мороз выгнали. Муж. Нет, не пьяная, в себе вполне. Документы все у него остались. Принять можете? Сейчас придём.
Она положила трубку.
— Одевайся. Что есть из тёплого — всё на себя. На ребёнка — мой платок поверх. Поедем.
Участковый пункт полиции пахёл сыростью, табаком и тоской. Сергей Иванович, мужчина лет пятидесяти с усталым лицом, выслушал их, не перебивая. Записывал. Взгляд его скользнул по бледному лицу Светы, по тонкому домашнему свитеру, по самодельному кокону из платка, в котором сидела Даша.
— Вы утверждаете, что супруг, Александр Воронин, вытолкал вас на лестничную клетку в состоянии… раздоров в семье? Примерно в четыре часа ночи?
— Он не вытолкал! Он выбросил! — голос Светы дрогнул. — Я умоляла! Он сказал, что Даша — не его! Что я шлюха! И захлопнул дверь! Мы бы замёрзли, если бы не Анфиса Петровна!
— Документы, деньги, телефон остались в квартире?
— Всё! Всё осталось! У меня даже тапка одного нет! — она показала на свою ногу, обутую в старый валенок Анфисы Петровны.
Участковый вздохнул.
— Хорошо. Составим акт. И поедем по адресу. Попробуем мирно решить вопрос о выдаче ваших личных вещей и документов. Если он откажется… будет основание для возбуждения дела.
Дорога до родного дома была похожа на путешествие в ад. Каждый шаг отзывался ледяной иглой в груди. Она шла за участковым, неся Дашу, Анфиса Петровна — сзади, как надёжный арьергард.
Сергей Иванович позвонил в дверь. Долго. Наконец, щёлкнул замок. В проёме появился Саша. Выспавшийся, в чистой домашней футболке. Увидев полицейского, он на мгновение остолбенел, потом лицо его исказилось маской праведного гнева.
— В чём дело, товарищ офицер?
— Гражданин Воронин? Ваша супруга, Светлана Воронина, заявила, что вы выставили её с грудным ребёнком из квартиры минувшей ночью.
— Что?! — Саша сделал круглые глаза. — Да она с ума сошла! Сама ушла! В истерике! Я её не держал! Ребёнка она похитила! Я собирался уже заявление писать!
Света застыла. Она знала, что он лжец. Но не ожидала такой наглой, отточенной лжи.
— Это неправда! — выкрикнула она. — Ты вытолкал нас! Ты сумку мою выкинул!
— Докажи! — холодно парировал Саша, глядя на участкового. — Свидетели есть? Видеозапись? Она психованная, офицер. Послеродовая депрессия у неё. Может, галлюцинации. Я же не могу запирать взрослого человека, если она решила уйти.
— Я свидетель, — раздался хриплый голос Анфисы Петровны. — Я нашла её в пять утра на остановке. Ребёнок — синий от холода. Она — в тапочке на одной ноге. Это не «ушла на прогулку».
Саша презрительно оглядел старуху.
— А вы кто такая? Соучастница? Или просто соседка, которой наговорили?
— Гражданин Воронин, — строго сказал участковый. — Независимо от обстоятельств ухода, ваша супруга имеет право на свои личные вещи, документы и предметы ухода за ребёнком, которые остались в квартире. Прошу вас предоставить ей возможность их забрать.
— Не имею я права пускать посторонних! — упёрся Саша. — Она ушла — значит, всё общее. Или нет, не общее. Всё куплено на мои деньги. Пусть через суд доказывает.
Света смотрела на это лицо — красивое, знакомое до каждой чёрточки, и не узнавала его. В нём была каменная, бесчеловечная решимость. Он готов был сжечь всё дотла, лишь бы не признать свою вину.
— Мой паспорт… Свидетельство о рождении Даши… — прошептала она.
— Наши документы. Лежат на месте. Приходи с постановлением суда — заберёшь.
Участковый, видя тупик, сказал:
— Тогда я предлагаю составить акт о препятствовании в доступе к личным вещам. Это будет основанием для дальнейших действий. Светлана, вы готовы написать заявление?
Саша вдруг изменился. Маска спала, показалось что-то похожее на страх.
— Подождите… Ладно. Пусть зайдёт. Но только за документами. И под вашим присмотром. И быстро.
Это была крохотная победа. Участковый остался в дверях. Света, на мгновение встретившись взглядом с Сашей, проскользнула внутрь.
Квартира пахла кофе и свежей выпечкой. Всё было убрано. Как будто их с Дашей никогда и не было. На кухонном столе лежал её паспорт и синее свидетельство о рождении дочери. Рядом — её телефон.
Она сунула документы в карман, взяла телефон. Рука потянулась к шкафу — там висели её вещи, детские ползунки…
— Только документы! — рявкнул Саша из прихожей. — Остальное — не тронешь!
— Но это же детские вещи! Ей переодеваться не во что!
— Не волнуйся. Я куплю. Лучшие. Без тебя.
В его голосе слышалась ядовитая усмешка.
Она замерла. Глаза застилали слёзы. Она увидела на полке плюшевого зайку, подаренного ею Даше на рождение. Рука сама потянулась к нему.
— Я сказал, не тронешь! — он сделал шаг вперёд.
Участковый зашевелился в дверях.
— Гражданин, успокойтесь.
— Это моя квартира! — закричал Саша, теряя контроль. — И это мои вещи! Она пришла воровать!
— Я не ворую! Это зайка моей дочери! — выкрикнула Света, хватая игрушку и прижимая к груди вместе с Дашей.
— Отдай! — он рванулся к ней.
В этот момент Даша, напуганная криками, залилась пронзительным плачем. Этот звук, чистый и беспомощный, заставил всех замолчать на секунду.
Света, не глядя больше ни на кого, повернулась и вышла в прихожую. В руках — паспорт, свидетельство, телефон и потрёпанный плюшевый заяц.
— Всё. Я всё.
Она вышла на площадку. Дверь захлопнулась за её спиной, но теперь уже не с тем леденящим финалом. У неё в кармане лежали клочки её прежней жизни. И этого пока было достаточно.
На улице Анфиса Петровна выдохнула:
— Ну и подонок. Настоящий. Теперь поняла, с кем имела дело?
Света кивнула, глядя на спящую теперь Дашу.
— Поняла.
— Теперь следующий шаг. Центр помощи женщинам. Там тебе и временный кров, и юрист. Моя знакомая, Ольга, там консультирует. Поедем.
— Я… я не могу вам быть такой обузой…
— Молчи. Пока не встанешь на ноги — будешь делать, что я говорю. Потом отблагодаришь. Как-нибудь. — Анфиса Петровна махнула рукой. — Пошли. Автобус скоро.
В автобусе Света включила телефон. Десятки уведомлений. В основном — от Саши. Сначала злобные: «Где ты, дура?», «Приведи ребёнка обратно!». Потом угрозы: «Я тебя через суд лишу родительских! Бомжиха!». А последние — уже другие: «Свет, давай поговорим», «Ты что, к ментам подала?», «Я погорячился, вернись».
Она читала их, и внутри не было ничего. Ни боли, ни страха, ни надежды. Пустота. Она стёрла всю переписку. Потом заблокировала его номер. Потом удалила его из списка контактов. Простое, механическое действие. Но с каждым нажатием экрана будто отрезался кусок старой, отравленной кожи.
Автобус вез её в неизвестность. Но теперь у неё в кармане были документы. В руках — дочь. И рядом — человек, который протянул руку, не спрашивая, кто виноват. Это было мало. Но это было больше, чем ничего. И это давало слабую, хрупкую, но надежду. На то, что где-то там, за гранью этой ледяной ночи, может быть, есть место, где можно отогреться. И не только телом
Продолжение ниже
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!