Прожито

Огонь занялся не сразу. Морозным утром 8 марта 1739 года в Екатеринбурге пламя сначала лизнуло сырые дрова, потом взвилось, и площадь перед горной конторой ахнула. Тихо и страшно. На помосте стояла женщина шестидесяти лет, в грубой рубахе, с лицом, выдубленным степным ветром. Её звали Кисябика. В бумагах она значилась Катериной Байрясовой, крещёной башкиркой, беглой крепостной, вероотступницей. В её собственной памяти она оставалась девочкой из племени Дуван, родившейся в 1679 году там, где дороги пахли полынью, где была свобода, где молились своему богу...

В ночь на 12 июля 1942 года за околицей деревни Туховежи, в бане, где ещё недавно парились деревенские мужики, сидел человек в крестьянской рубахе, высокий, с усталым лицом. Он уже ничего не ждал. Рядом была женщина, медсестра и по совместительству повар генерала Мария Воронова. За стенами хлюпала болотистая новгородская земля, а по деревне уже шли немцы: староста получил за наводку корову, несколько бутылок тминной водки и почётную грамоту. Так закончился путь генерал-лейтенанта Андрея Власова к своей армии — и начался его путь в учебники как одного из самых мрачных символов измены...

— Я не Елена, я — Евдокия! — бывшая царица наотрез отказывалась признавать свое новое иноческое имя, упорствовала, рясу надевать не желала. До поры ее не ломали, хотя архимандрит, отказавшийся насильно постригать царицу, уже сидел под стражей, нашелся и более сговорчивый, только Лопухина все одно пострига своего не признавала. — Меня в Кремле называли царицей, я — венчанная жена, — говорила Дунюшка, а потом рыдала у себя в келье: как бы она ни упорствовала, а здесь она — в монастыре, а сынок единственный там, с иродом-мужем, отлучили ее от Алешеньки, расти ему сиротой при живых родителях...

— Не выставляйте меня на позор! — кричала девушка, и слезы текли по щекам, оставляя на белилах две розовые дорожки. — Вы же мать моя! Заступитесь! Царевич Дмитрий... он никто! Бывший монах, расстрига, прощелыга! Лучше в монастырь, чем на посмешище всей Польше! Вы же меня обрекаете на погибель! Марина лежала в ногах, заламывала руки, и в голосе ее было столько отчаяния, что даже старая нянька за дверью беззвучно плакала и крестилась. Ядвига Тарло стояла у окна, выпрямившись так, будто внутри нее был не позвоночник, а стальной стержень...