Легенды седой старины

— По обычаю наших предков, — заговорил хан, и переводчик заторопился, боясь пропустить хотя бы звук, — если умирает муж, его младший брат должен взять вдову в жёны. Дым поднимался к расписному верху шатра, смешиваясь с запахами пережаренного мяса, конского пота и терпких степных трав...

Толпа ревела: «Изменник! Латинский подручник!» Декабрьское солнце 1233 года едва пробивалось сквозь низкие тучи, но площадь у Троицкого собора пылала факелами и гневом. Колокол бил не переставая, и каждый удар вонзался в сердце. На крыльце княжеского терема показался Ярослав Владимирович. Он был бледен, но усмехался надменной усмешкой человека, который считает себя выше черни. Рядом с ним ни жены, ни дружины, лишь пара верных отроков, положивших руки на мечи. — Князь, — вышел вперед посадник, седой, как псковские стены, — клянись здесь, при всем народе, что не принимал латинской веры...

Сердце колотилось где-то у горла, когда Агата осталась наедине с мужчиной, которого видела всего несколько раз. Свадебный пир стих, настало время брачной ночи. Город за окнами терема укутал снег, искрящийся в свете луны, словно горностаевый мех. Муж стоял у окна: высокий, светловолосый, с печатью невыносимой усталости на лице. По меркам сурового XI века Эдуард Изгнанник был не так уж и юн — около 30 лет, да ещё таких: годы без родины. Юная Агата, не по летам мудрая дочь Мудрого князя, неслышно коснулась плечом его спины...

— Ты забываешь, кто здесь царица, — сын Боголюбского слушал голос Тамары, тихий и ровный, но сейчас он буквально крушил каменные своды дворца. Женщина стояла у окна в тот холодный день 1187 года, не оборачиваясь, лишь пальцы, сжимавшие край подоконника, выдавали ярость, которую она привыкла скрывать...

— А если дух не захочет служить нам? — тихо спросила молоденькая жена хана, только что объявившая, что она станет матерью. — Если он проклянёт наш род? Источники не сохранили её имени, но в народной памяти она осталась женщиной мудрой, не раз отговаривавшей мужа от опрометчивых шагов...

За стеной слышен смех — муж снова с Анастасией. Ольга прижимается лбом к ледяному стеклу и шепчет: «Господи, за что?» В княжеском тереме ей было холодно, хотя печи топились жарко. Княгиня Ольга стояла у узкого оконца-волока и смотрела на челядь, спешащую по делам...