Ольга Брюс

Марфа начала хватать ртом воздух. Катя говорила о ней, как о чужой женщине. Петр, переведя хмурый взгляд на жену, опустился на лавку. — Не понял, — выдавил он, бурая Марфу тяжелым взглядом. — О чем это она? — кивнул на дочь. Марфа будто язык проглотила. В горле образовался комок, распирающий, колючий. Её глаза стали влажными. — Марфа, Ваня… не наш сын? — с нажимом спросил Петр. Катя смотрела на мать с презрением. Как она могла? Зачем? — Я… я… — Марфа закрыла лицо руками и спряталась в комнате...

Анна Петровна была женщиной с тяжелым характером. Всё, что ей предлагали муж, коллеги или подруги, она мгновенно воспринимала в штыки. — Нет! — размахивала она руками, доказываю мужу, что синий костюм ему не идет. — Он тебя старит! Этот не бери, померь лучше другой! В клеточку! — Эта помада тебе не подходит! - утверждала Анна, стоя рядом с давней подругой, выбирающей для себя косметику. — Вот эту попробуй! — подала она помаду бледного оттенка женщине. — Ты не в том возрасте, чтобы пользоваться красной...

— Ты представляешь, Гарик своей Ирке машину взял — «китайца»! Я ему говорю: «Ты что, вообще с ума сошел? Такие деньги на такое…» ну, ты меня поняла! — Денис со смешком отхлебнул горячий чай, причмокивая от удовольствия. А я поняла. Всё понимала. Только вот в тот момент я рада была бы такому подарку. Бесконечно рада! А то жутко устала носить на своих ручонках все эти неподъёмные сетки с продуктами, которые мой муж и его «не разлей вода» друзья сметали со стола каждый божий день, словно саранча на поле...

Анна Ивановна стояла у плиты, и колени её дрожали так, что кухня перед глазами ходила ходуном. Всё в ней от злости тряслось и кипело – как суп на огне, который она варила. А душа, выжженная дотла и почерневшая от измучивших её мыслей, не знала покоя ни днём, ни ночью. Будто не замечая Семена и маленького внука Артёмку, Анна хваталась то за нож, то за половник, движения её были резкими, нервными, будто она воевала с невидимым врагом. Крышка кастрюли с дребезгом отлетела в сторону, брызги кипятка...

Виолетта прильнула к нему всем телом, и впервые за много лет её плечи перестали вздрагивать от страха. В комнате повисла тишина, плотная и живая, как тёплый воздух после грозы. Даниил держал Виолетту в объятиях, чувствуя, как её дыхание постепенно выравнивается, как перестаёт дрожать её тело. Она уткнулась лицом в его плечо, и слёзы её пропитывали ткань его рубашки, но она больше не пыталась их скрыть. – Я не вещь, – тихо повторил Даниил, поглаживая её по голове. – Но и не зверь. Я умею слышать...

В ресторане играла музыка. Скрипачка в чёрном облегающем платье, та самая, на которую Ржевский смотрел весь вечер, теперь стояла у его столика и играла только для него. Мелодия была грустной, тягучей, как вечерний туман над рекой. Денис сидел, откинувшись на спинку стула, и слушал, закрыв глаза. В пальцах он вертел бокал с коньяком, но не пил – наслаждался музыкой. Смычок плавно скользил по струнам, извлекая звуки, которые проникали в самую душу. В них слышалась и осенняя тоска, и предчувствие холодов, и какая-то щемящая, почти забытая нежность...

— У нас новенькая, — деловито обменивались новостью студенты факультета психологии. —Говорят, из медицинского пришла. — Кто с ней общался? Не слишком заносчивая? Нам тут такие не нужны! — посмеивались парни. В группе третьего курса их было меньше, чем девушек, и они привыкли к повышенному женскому вниманию. Люда, войдя в аудиторию, столкнулась с высоким, крепкого сложения парнем, который с нескрываемым любопытством посмотрел на неё. — А вы к кому? — вырвалось у него. Люда выдержала небольшую паузу, прежде чем ответить...

— Ну, дети, любви вам и понимания! Любовь — она же пройдёт, а понимание — оно останется! Я чуть слезу не проронила, когда смотрела на детей, говорила своё поздравительное слово. Мой родной сынок Олежка и невеста его молодая Ниночка. Собрали нас, родителей, в кафе, чтобы мы между собой познакомились. И тут же объявили о свадьбе. Уже через месяц! С ума сойти! Такая новость, такой сюрприз! Сердце моё так и затрепетало от радости и немного от волнения. Олежка-то у меня такой домашний, застенчивый, а тут на тебе — женится! Мы с мужем Борисом — люди простые, деревенские...

Она снова позвонила Виолетте. – Он хорошо работает? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. – Отлично, – ответила Виолетта. – Я даже не ожидала. Всё идёт по графику. И даже быстрее. В общем, я довольна. Спасибо тебе за мужа. – Когда он закончит? – вспыхнула Галина. – Я хочу, чтобы он вернулся домой. И чем скорее, тем лучше. Виолетта усмехнулась: – Но мне нужно ещё кое-что доделать, и я хочу продлить договор. Ещё на месяц. Только теперь за триста тысяч. Галина зажмурилась. Триста тысяч...

Вечером того же дня Галина сидела на кухне и смотрела, как Даниил ужинает. Он жевал гречку с котлетой, глядя в одну точку, видно было, что мысли его далеко. Она выждала паузу, поправила волосы и сказала как можно беспечнее: – Дань, тут такое дело. Виолетта сегодня жаловалась мне. Она в отчаянии. Купила дом, а там всё разваливается. Мастера никуда не годятся. Она просит тебя помочь. Говорит, заплатит хорошо. Даниил поднял голову, в глазах его мелькнула тень усталого удивления. – Виолетта? С чего...

Саушка замер, чувствуя тяжесть руки на своём плече. Медленно, боясь спугнуть наваждение, он поднял голову. В полумраке старой избы, в луче пыльного света, пробивавшегося сквозь щель в крыше, стоял Алексей. Живой. Настоящий. С чёрной бородой, в засаленной куртке, с усталыми глазами, в которых застыла глубокая печаль. Саушка всхлипнул, и этот всхлип перерос в безудержный, детский плач. Он бросился к брату, обхватил его за шею, прижался всем телом, дрожа и смеясь одновременно. – Иё-ошка! Иё-ошка! – кричал он, захлёбываясь слезами...

Глубоко вздохнув, Ирина взяла себя в руки. Перед соседом она неторопливо пересчитала купюры — те, что удалось занять у знакомых. Мужчина смотрел на её тонкие пальцы, перебирающие бумажки и, не скрывая ухмылки, отстукивал каблуком ботинка по скрипучему паркету. Ира закончила считать, протянула соседу деньги. — Ну, если что, заходи, — спрятал он купюры в кармане потёртых трико. — Чаю попьём, поговорим. — О чем? — подняла на него усталые глаза Ирина. - Да о чем хочешь, — подался он вперед, пахнув на нее неприятным запахом изо рта...