Осколки счастья

Екатерина Ильинична Синельникова, опираясь на палку, осторожно шла по тропинке к дому, когда её окликнула и догнала Пахомова Зинаида, жившая в другом конце деревни. – Баб Кать! Здорово! Ты в ларьке была? Не знаешь, батоны ещё остались? А то в нашем ларьке в два счёта всё разобрали, и в центральном сельпо тоже. Люди спрашивают, а их, тю-тю, уже нету. Ну я, не будь дурой, бегом к вам в ларёк. Он-то самый дальний, вот я и подумала, вдруг ещё тут батоны остались. – Я последний забрала, – показала Екатерина Ильинична на сумку, из которой выглядывал краешек батона...

Замесив тесто на пироги, Валентина выглянула во двор и улыбнулась, глядя, как муж чистит дорожки от снега, заодно прогуливая маленького сына, а Егорка крутится вокруг него, словно юла, и что-то там рассказывает ему очень весело и бойко. Ей вдруг вспомнилось, как Валерий, узнав о том, что она ждёт от него ребёнка, не выдержал и заплакал, крепко прижимая её к себе: - Валя, Валечка моя... - повторял он, вспоминая свою прежнюю разгульную жизнь. - Не заслужил я счастья такого! За что оно мне выпало? Ты же ведь знаешь, каким я был...

Шура всхлипнула и вытерла набежавшие на глаза слезы. Три года она днём и ночью думала о своей малышке. Задыхалась от отчаяния, представляя, что девочка попала к злым людям, которые обижают её. В свободные дни ездила в детские дома, не раз возвращалась и на зону, чтобы хоть что-то узнать там о том, кто мог забрать её девочку. И вот, три месяца назад, Галина, одна из бывших конвойных, сжалилась над ней и, покачав головой, сказала: – Эх ты! Сама себе жизнь сломала, а теперь маешься… Ладно, как ни крути, бабье у меня сердце, хоть и очерствела я тут...

Шура домывала полы в зале ожидания вокзала, когда толстый, рыжеволосый милиционер взял её под локоть и отвёл в сторонку: – Слышь, Кошкина, долго я ещё буду бегать за тобой? Когда освободишься, маякнёшь мне, и я приду к тебе в подсобку. Шура со злостью выдернула у него свою руку: – Отвали, Борисов! Я тебе русским языком сказала, что между нами больше ничего быть не может. – Ишь ты! – прошипел он ей в лицо. – Значит, когда ты только откинулась, и тебе нужна была помощь, ты не брезговала спать со мной...

Ноябрь уже вступил в свои права, и воздух был напоён свежими ароматами наступающей зимы. Сергей сидел на холодных камнях у моря и задумчиво смотрел на разбушевавшуюся стихию. Пляж был пустынен – ни души вокруг, лишь чайки, кружась над водой, ловили потоки ветра и кричали ему что-то пронзительно и тоскливо. Море штормило. Волны, тёмно-серые и злые, поднимали белые гребни пены и швыряли её на берег, пытаясь достать до ног Сергея. И ему казалось, что море дышит так тяжело, потому что рвётся на свободу, но не может оставить свои берега и оттого сердится на весь мир...

В субботу, едва дождавшись нужного часа, Василий и Люба на такси подъехали к серой, неприметной хрущёвке и поднялись на пятый этаж, остановившись у металлической двери, которая мгновенно распахнулась перед ними. Люба вошла в квартиру первой и с удивлением огляделась: совсем не похоже, что кто-то собрался отмечать тут день рождения. В большой, просторной комнате не было ни сервированного к праздничному ужину стола, ни других женщин кроме неё. И пятеро мужчин – все взрослые, с серьёзными лицами...