Ольга Брюс

Альбина стояла на лестнице, скрестив руки на груди. Пеньюар её переливался в тусклом свете, длинные волосы падали на плечи, глаза горели вызовом. Она не сводила с Матвея взгляда, в котором не было ни капли стыда, только насмешка и презрение. Матвей молчал. Он смотрел на неё так, словно видел впервые – и это окончательно вывело из себя его жену. – Что смотришь? – выкрикнула она неприятным, визгливым голосом. – Да, мне нравится, когда меня хотят! Я люблю свободу! Люблю разнообразие! А с тобой мне скучно! Она шагнула ближе, ткнув пальцем ему в грудь...

Утро выдалось серым и промозглым. Низкие тучи нависали над крышами, моросил мелкий дождь, превращая асфальт в зеркальную поверхность, в которой отражались редкие фонари. Кирилл стоял у входа в самый известный в городе супермаркет, делая вид, что изучает витрину. На самом деле он следил за одиноким мужчиной, который не спеша бродил между полок с товарами держа корзину в руке. Наконец, он направился к кассе. Кирилл довольно улыбнулся: всё складывалось хорошо. Ещё через пару минут стеклянные двери...

Лес вокруг Матвея сгущался и становился всё более мрачным, угрюмым. Ветви деревьев хмуро нависали над его головой, колючие кустарники цеплялись за одежду и то и дело норовили хлестнуть по лицу и плечам длинными руками-прутьями. Но он продолжал идти вперёд, стараясь не терять из виду неприметную лесную дорогу, которая петляла среди кустов и деревьев, как заячий след. Солнце уже почти село, и сквозь кроны пробивался лишь тусклый, сумеречный свет, окрашивающий стволы и листву деревьев в багровые тона...

Кабинет следователя был неуютный и даже отталкивающий: грязный затоптанный пол, стены цвета выцветшей охры, грязное окно с зеленоватого цвета решёткой, выходящее на глухую стену соседнего здания. Под высоким потолком мерно гудела люминесцентная лампа, отбрасывая болезненно-белёсый свет на стол, заваленный папками. Напротив следователя, на деревянном стуле, помнившим, наверное, самого Дзержинского, сидел Владимир Олейников. Руки его были скованы наручниками, но осанка оставалась прямой, словно он находился не в допросной, а в уютном кабинете своего клуба...

Тамара почувствовала, как пол уходит у неё из-под ног, и покачнулась. Она оперлась рукой о подоконник, стараясь казаться печальной и сдержанной, но нервный смех выдал её состояние: – Что? Володя, ты сошёл с ума! Это невозможно! У тебя никогда не было детей! Я знаю! – Откуда? – склонил он голову и спросил спокойно. – Откуда ты можешь это знать? – Ну как… – голос сорвался, она прокашлялась. – Мы же столько лет знакомы, и ты никогда не говорил, что… Да нет! Этого просто не может быть! С чего ты взял,...

Вика смотрела на бородатого мужчину, спускавшегося к ней, и что-то в его лице и манере держать голову показалось ей до боли знакомым. Она всмотрелась, прищурилась, и вдруг ахнула от изумления: – Санька! Найдёныш! Мужчина на секунду замер, а потом широко улыбнулся, обнажив крупные, желтоватые зубы. – Надо же! Сколько лет прошло, а ты меня узнала. – Как я могу тебя не узнать? – всплеснула руками Вика. – Я всех наших помню… Он кивнул, усмехнувшись. – Вообще-то, я тоже. – Санька, где я? – спросила она, кладя ладонь ему на плечо...

Старый невысокий маяк возвышался на самой высокой точке набережной, там, где гранитные плиты переходили в поросший мхом каменистый берег. Он не работал уже лет сорок – с тех пор, как речной порт перенесли ниже по течению, а фарватер изменили. Но сносить его не стали: маяк стал местной достопримечательностью, символом старого города, который так нравился всем горожанам. Конструкция была чугунной, клёпаной, выкрашенной в когда-то белый цвет со временем ставший желтовато-ржавым. Маяк сужался кверху, увенчанный небольшой стеклянной будкой, где когда-то горел прожектор...

С утра дом Тамары Аркадьевны Аксёновой утопал в цветах. Белые лилии, алые гвоздики, розы – их приносили каждый час, и гостиная очень быстро превращалась в оранжерею, пропитанную тяжёлым, навязчиво-приторным запахом траура. Сама Тамара Аркадьевна, одетая в строгое чёрное платье, стояла у кресла с высокой спинкой и принимала соболезнования, беспрестанно прикладывая платочек к мокрым от слез щекам. Лицо её было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд оставался сухим и цепким. – Тамара Аркадьевна,...

Не прошло и двадцати минут, как на мосту, где случилась авария, возникло лихорадочное, тревожное оживление. У металлического ограждения, которое было вырвано с корнем и теперь зияло рваной раной в бетонном парапете, собралась толпа зевак. Люди останавливались на обочине, выходили из машин и спешили на место трагедии, чтобы посмотреть на развернувшуюся драму. Одни звонили в полицию и скорую помощь, другие просто переговаривались вполголоса, а третьи вытягивали шеи, чтобы разглядеть, что происходит...

Припаркованная на обочине «Тойота» Никиты стояла с открытой водительской дверью. Он метался по гравию вперёд и назад, не обращая внимания на мелькавшие по шоссе автомобили, которые вынуждены были сигналить, объезжая его. Ветер трепал его волосы, руки тряслись от злости, а глаза налились кровью. – Ты! – орал он, тыча пальцем в Вику, которая тоже вышла из машины и остановилась у своей двери. – Ты думала, что спрячешься от меня в доме Романовых, и я ничего не узнаю?! Думала, я не найду тебя??? – Никита, прекрати! – попросила Вика, пытаясь говорить спокойно...

Чёрный «Лексус» бесшумно скользил по утренним улицам, солнце золотило капот, отражаясь в идеально вымытом стекле. Владимир вёл машину уверенно, одной рукой держа руль, а второй поправляя узел галстука. В мыслях он уже прокручивал предстоящий разговор с Матвеем – тот явно что-то знал, но не хотел говорить об этом по телефону. Что ж, Владимир и сам не любил такие разговоры, предпочитая общаться с собеседником, глядя ему в глаза. Впрочем, от Матвея Владимир никакой подлости не ждал. Он знал его уже...

Услышав слова Альбины, Алевтина Михайловна невольно побледнела. Она не привыкла к такому отношению, тем более после стольких лет безупречной службы. – Альбина Геннадьевна, – сказала она с достоинством, – мне очень жаль, что вы услышали наш разговор. Я просто объясняла своей помощнице, как нужно вести себя с хозяевами в приличном доме. Если я была не права, я готова принять любое ваше решение. Альбина медленно повернулась к ней, её глаза сузились, и на лице появилось выражение, которое не предвещало ничего хорошего...