Ольга Брюс

— Далеко ещё? Голос Марины не был возмущённым или капризным. Он был совершенно изнеможённым, каким-то пустым и выжатым, словно говорила не живая женщина, а заводная кукла, у которой до упора растянулась пружина. Ноги в пыльных ботинках цеплялись за каждый булыжник, плечи бессильно опустились. Единственное, что она упорно не выпускала из рук, – дурацкий узел с вещами, из которого торчала ручка злополучной чугунной сковородки. Какая-то нелепая женская несгибаемость: весь мир летит в тартарары, а сковорода в хозяйстве сгодится...

— О, еда! — улыбнулась Зина, почуяв запах каши. — Сама сварила? Гордей отпустил Люду и откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. Люда коротко кивнула, чувствуя, как печёт кожа на шее. Казалось, мать ничего не заметила, потому не стоит жаловаться. Всё равно не поверит. — Чего глядишь? Корми мамку! — Зина села за стол рядом с мужем. Люда положила кашу в тарелку и передала матери. Зина, взяв из ящика стола ложку, опустила её в кашу. Причмокнула, довольно покачала головой: — Вот что значит – помощницу себе родила...

Стас ослабил хватку, Бурый, почувствовав это, вынырнул из воды и зашёлся в приступе острого кашля. - Вепрь...- просипел он, хватая воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Он смотрел на Стаса и в глазах его был настоящий, животный страх. Не тот, который показывают, чтобы разжалобить, а тот, который приходит, когда человек понимает, что его жизнь висит на волоске и решение жить ему или нет принимает совсем не он. - Вепрь... - повторил Бурый. Стас молчал, и его бесстрастное лицо, холодное и равнодушное, заставило Егора затрястись от ужаса...