Шахтные ремонтные мастерские – это, конечно, не забой.
А сердце Алёшкино замирало, когда видел шестерни, валы, цепи передачи, звёздочки, редукторы – все эти детали горного комбайна вместе с чистым запахом угольной свежести подняты почти с километровой шахтной глубины. И Алёха чувствовал себя шахтёром.
Целый день мысленно отмечал:
- Рассказать бате, что ремонтировали гидравлическую систему.
Тут же хмурился, а через несколько минут – снова:
- Бате рассказать…
А в висках стучало: ушёл батя.
Работал Алёшка до обеда.
А у шахтоуправления его встретила Галя Ясенкова.
Алёха даже шаги замедлил:
-Галь!.. Ты как здесь?
Галя протянула ему букетик полевых ромашек:
- Шахтёра встречаю. Рассказывай, как работается.
Алёшка бережно опустил ромашки в нагрудный карман рабочей ветровки: мать любит… обрадуется.
Сидели с Галей на берегу, у самой воды. И Алёха рассказывал: как наплавляли режущую кромку, как перетачивали диски.
Догадывался, что Гале не всё понятно – про режущие элементы исполнительных органов угольного комбайна… но так приятно было видеть уважение в её внимательных тёмно-серых глазах.
Потом Галя напомнила:
- Тебе домой пора, Алёшка. Мать ждёт.
Расставаться с Галей не хотелось… Но Алёшка согласился: пора.
Дверь в квартиру приоткрыта.
Алексей вошёл в прихожую.
А из кухни – голоса.
Мальчишка удивлённо прислушался. Хмуро свёл брови: выходит, к матери снова подружки зашли.
Катерина объясняла:
- Пройдёт время… И обида твоя пройдёт, Танька. Может, и простишь.
- Не обида это, Катя, – горестно возразила мать. – Я ему любую обиду прощу.
- Не обида?.. Как же это, Танюха?
- Я люблю его. Понимаешь, Кать? Я дышать без него не могу.
- А как же говорят, Танюха?.. Мол, – гордость… мол, – уважать себя надо… ценить.
- И что делать с этой гордостью, если ушёл он… Если ночью забудешься в полудреме… встрепенёшься, а его нет рядом. Я никак не отвыкну… жду его, – что сейчас с работы вернётся. Уважать себя… и ценить? Думаешь, станет легче от этого? Ах, какая я гордая… и – бесценная. Он ушёл… а я зато гордая. Буду жить без него: зато я гордая.
- И я, Кать, своему всё на свете простила бы… Все обиды на свете простила бы Димке. Только бы поднялся он из шахты в ту ночь… Только бы вернулся домой. – Катерина помолчала. – И уж точно: никакой Леночке я бы не отдала своего Димку. А ты, Танюха, выходит, – отдала Ленке своего главного инженера Полунина.
- Ушёл, он, Кать. Сказал: не люблю…
- Я бы вернула Димку. Отовсюду вернула бы. Только из-под завала в шахте не смогла вернуть его… Я тебе уже говорила, Танька: в шахтком сходи. Дорофеев и Нина Игнатьевна мозги Андрюше твоему на место поставят.
- Он сказал: не люблю.
- Всё равно! Вернётся домой – снова полюбит! Полюбит, никуда не денется, – если Ленка не будет мельтешить у него перед глазами! Я бы своего у любой Ленки забрала! Чтоб вернуть его, – ни перед чем, ни перед кем не остановилась бы. Не только в шахтком к Дорофееву и Сенчуковой, – к Министру угольной промышленности поехала бы!
Слова матери и тёти Катерины казались Алёшке непонятными… и таким тяжёлыми, – будто неподъёмный камень на берегу.
А у матери голос прервался:
- Давай, Кать.
По чуть уловимому перезвону рюмок Алёшка догадался: мать налила самогонку…
В глазах потемнело… и на минуту задохнулся: словно вдруг сам хлебнул полынной горечи.
Хотелось ворваться на кухню… Ударить бутылкой о стенку, сорвать и сбросить на пол скатерть, перевернуть стол…
- А то ещё, Танюха, способ есть.
- Какой способ, Кать… У меня ни на что сил нет – без него…
- А ты найди силы. И – найди себе другого.
- Найти себе… кого?
- Другого найди себе. Не поняла?.. Найди себе другого – назло твоему Полунину. Увидит он… Тебя с другим увидит – задумается. Иногда действует. Ну, и… в общем, тебе бы, Танька, модную стрижку. И платье – не твои вечные юбки с блузками, а платье. Чтоб – красивое и модное: приталенное, а юбка – широкая. Тебе пойдёт. – Катерина загорелась: – А хочешь?.. У меня на «Мироновской-Глубокой» подруга. На спуске-подъёме работает. А руки у Лариски растут с того места, откуда и надо: она тебе любое платье сошьёт – по выкройке из «Работницы». И пусть твой главный инженер увидит тебя – в платье, с причёской… и с ним. С другим, в общем. Между прочим, Верка Нечаева из планового действует по этому способу
- Помогает? – в материном голосе послышалась горькая усмешка.
- Ещё и как! – заверила Катерина. – Верка – в отличие от тебя – вытерла сопли, платье купила, стрижку новую сделала. И тут же рядом с Веркой возник Юрка Степашин – из отдела материально-технического снабжения. И что ж ты думаешь, Танюха?.. Заоглядывался Гришка Киреев на Веру. Знаешь, – брови хмурит… А Верка – счастливая. Юрку – под руку, а Гришке кивнула – так равнодушно, что он плечами повёл, словно ему за рубаху инея колючего сыпанули. Вот и Полунин, – увидит тебя с другим…
- С каким другим, Катя!.. Мне он единственный нужен. Давай ещё по одной.
У Алёшки стучало сердце: сбросить скатерть со стола…
А Катерина неожиданно твёрдо сказала:
- Нет, Танюха. Хватит – и сегодня… и вообще. Не надо тебе это.
- Учить меня будешь? – удивилась мать.
- Что тебя учить, Тань. Ты сама учительница. И… не надо тебе это.
- Ты ж говорила: легчает!
Катерина вздохнула:
- Не легчает, Танюха. Заглушает, – на короткое время. Знаешь, – как боль заглушает. Только потом ещё больнее. Ты меня, Танька, прости, – что зашла к тебе. Услышала про Полунина и Ленку – так горько мне стало… За тебя… за Андрея, за семью, за мальчишку вашего. Моё-то счастье семейное мелькнуло, – как ласточка быстрокрылая… Я и распробовать не успела: и года не прошло после нашей с Димкой свадьбы. Ну, и зашла: тебя пожалеть… да и своим слезам волю дать. Я ж, Танюха, привыкла – в спину слышать… в общем, слова разные: про то, какая я. А иногда ж, Тань, хочется… хочется кому-то душу открыть. Счастливые меня слушать не станут: зачем им горюшко моё… Лишь осудят, – будто были на моём месте, будто знают, каково это: рожать дочку мужу… который так хотел её… так ждал… а сам не поднялся из шахты, не взглянул на кроху… Со мной-то ладно, Тань: я полы в шахтоуправлении мою. А ты учительница… малых учишь. – Кивнула на бутылку с недопитой самогонкой: – Ни к чему тебе это. И Алёшка у тебя – хоть и вылитый Полунин, а славный мальчишка. – Катерина подхватила бутылку: – Пойду я, Тань.
А в прихожей растерянно и удивлённо усмехнулась:
- А вот и Полунин-младший. Ты это, Алёха. Не умничай. И мать слушайся.
Мать сидела за столом, уронила лицо в ладони…
Алёшка подошёл к ней:
- Не надо, мам. Вдруг батя… вдруг отец зайдёт. Не надо, чтобы он увидел тебя – такой.
Татьяна затаила дыхание: значит, ждёт Алёшка… ждёт, что придёт отец.
Алёшке вставать рано: утром – в ремонтные мастерские.
Уже в полудрёме снова мелькнуло: бате рассказать – про то, что завтра будем ремонтировать гидроцилиндры и распределители, а потом – проводить гидравлические испытания…
Как же так вышло, бать…
Ты же любил маму.
Я же знаю… видел, когда ещё совсем малым был. Ты же приносил ей ромашки… помнишь, – на руках её кружил…
Как же так вышло, бать, – что ты ушёл… а она – на кухне, и на столе рюмки из-под самогонки…
Утром Татьяна Александровна подошла к шахтоуправлению.
Если бы увидела машину Андрея, – сорвалась бы испуганной птицей…
Но «Волги» не было: значит, главный инженер Полунин уехал.
Ещё не была уверена, что поднимется на второй этаж, в шахтком.
А Нина Игнатьева окликнула:
- Татьяна Александровна! Вы ко мне?
Продолжение следует…
Начало Часть 2 Часть 3 Часть 4 Часть 5
Часть 6 Часть 7 Часть 8 Часть 9 Часть 10
Навигация по каналу «Полевые цветы»