Вазген
Я смотрю Наире в глаза и не знаю, что ответить на этот ее дерзкий возглас: «Давай свою плату».
Чего она от меня ждет? Что что-то требовать от нее начну?
Что от нее сейчас вообще можно требовать? Сидит вся поникшая, пережившая адскую ночь, одеялом от меня прикрывается. Пусть в глазах у нее сейчас вызов, но я-то знаю, через что она сегодня прошла. Сам был тому свидетелем.
Ненавижу себя за то, что раньше это совершенно не остановило бы меня.
Тут же начал бы требовать от нее немедленно клясться и божиться, что она больше даже не помыслит ни о каком разводе. Может, даже извиняться бы заставил, признать вслух, какой она сделала жуткий выбор. Потом запер бы дома, дулся на нее года три-четыре.
Мы с Наирой вообще мастера делать друг другу больно, потом замалчивать эти обиды и дуться… Всю жизнь так жили, слова хорошие друг от друга прятали в уголках сознания, все сказать боялись. Не знаю, как Наира, а я так уж точно.
Откуда в моей голове эти мысли? Треклятое письмо моего дорогого сына виновато! До сих пор перед глазами стоит. Неужели Азат думал, я не догадаюсь, что это письмо — их совместное с Диной творчество? То, что там накалякано, ни одному здравому мужику в голову не придет.
Прислали мне опус сразу после той ночи, когда я ввалился к сыну пьяным вдрызг с этим дурацким конем для внучки. И я прочитал. Раз тридцать читал, пытаясь вникнуть. И кое-что почерпнул.
Благодаря тому письму я теперь имею кое-какое понятие о том, как вести себя с Наирой, пусть оно мне против шерсти. Ломает все мои прошлые паттерны поведения.
Нельзя ничего требовать, нельзя ругать.
Нельзя давить… Ничего нельзя!
Наира — как та пружина, что я столько лет сжимал, а она наконец распрямилась и выпрыгнула, да так далеко, что аж в Мексику от меня сбежала с другим мужиком. После такого что только ни сделаешь, даже письмо сына про отношения наизусть выучишь.
В том письме сын советовал искать ключ к пониманию. А где его найти? Как вообще можно найти то не знаю что?
Но все-таки есть кое-что, чего я от Наиры хочу больше жизни.
— И потребую, — говорю, глядя ей прямо в глаза. — Однажды ты бросила мне в лицо, что когда-то очень меня любила. Когда? Мне нужно знать, Наира. Я должен знать.
Она смотрит на меня секунду. Потом горько усмехается и отвечает:
— Хочешь, чтобы душу обнажила?
— Очень, — отвечаю без паузы. — Просто очень.
Однако что-то в моем голосе ее останавливает. Наверное, она ждала, что я скажу это с усмешкой, с превосходством. А я сказал как есть, ведь вправду очень хочу.
— Ты предложила плату, я выбрал. Ну?
За окном едва заметно светлеет, самый край неба из черного превращается в темно-синий. А я все сижу, смотрю на Наиру и жду.
Пауза кажется мне бесконечной.
— А и скажу, — произносит она наконец. — Хочешь слушать? Слушай.
Она убирает от себя одеяло, обнажая плечи, прикрытые лишь бретельками шелковой ночнушкой сорочки. Будто и вправду душу открывает.
И какая эта душа…
Через ее карие глаза эту душу вижу.
В моей пятидесятичетырехлетней жене до сих пор жива та молодая девушка, которую я так полюбил. И теперь она проступает будто наяву.
Затаив дыхание, слушаю ее признания.
— Я очень ранена была, когда приехала с отцом в Москву, — начинает она тихо. — Меня любимый бросил, и казалось, что жизнь закончена. А тут ты. С цветами, с блеском в глазах. «Наира, я выбрал для тебя то, Наира, я выбрал для тебя се, пойдем гулять, в театр хочешь?» Ты безумно красиво за мной ухаживал, Вазген. Ты мне сердце лечил.
Я молчу. Слушаю.
Не думал, что для нее мои ухаживания вообще имели какое-то значение.
— Когда ты делал предложение, я ведь сказала «да» в надежде, что у нас все-все получится. Очень этого хотела. — Она делает паузу. — А потом… Мне было безумно стыдно признаться тебе, что до тебя был роман. Боялась, что ты больше не посмотришь на меня с тем восхищением. Что не обнимешь, и я больше никогда не почувствую того твоего особого отношения. В общем-то, так оно и вышло. Лучше бы сразу сказала. Потому что то, что было потом, — это ужас.
Ее надтреснутый голос пробирает меня до нутра.
Да, повел я себя тогда как негодяй — это факт.
Потому что обижен был страшно. Даже не за то, что, как мне тогда казалось, «товар подсунули порченый». Тьфу ты, как вспоминаю эту свою тогдашнюю логику, самому противно. Но дело было не в этом. Дело в том, что я ее уже полюбил. По-настоящему, как умел тогда, пусть неуклюже, но полюбил. И она у меня была первой. А я у нее — нет.
Это меня и взбесило тогда до дрожи.
Я мог вернуть ее отцу — с позором.
Мог, да… Но не хотел, потому что тогда бы ее у меня не стало. И я оставил ее себе, наказывая снова и снова за то, что досталась мне порченной.
— Это все? — спрашиваю внезапно севшим голосом. — Больше с тех пор ни дня не любила?
Наира мучительно долго смотрит в сторону, потом поворачивается ко мне и философски выдает:
— Знаешь, жизнь ведь она не линейная.
— В каком смысле? — Хмурю брови.
— Она идет волнами. — Наира вздыхает. — В нашей с тобой жизни таких волн было очень много. Были и моменты, когда я готова была за тобой хоть на край света.
Что-то в груди у меня сжимается.
— И какие же это были моменты? — спрашиваю осторожно.
Потому что до ужаса боюсь спугнуть, не услышать главного. Того, что так глупо прошляпил раньше.
— Например, когда ты отвез меня в свадебное путешествие, — говорит она тихо. — Пусть с задержкой на несколько недель, но отвез. Когда сказал, что я тебе все равно дорога. Мы с тобой в том путешествии Азата сделали, помнишь?
Помню.
Геленджик. Море тогда было теплым, нежным, и небо просто невероятное. Наира стояла у воды в купальнике, волосы мокрые, смеялась чему-то. Я смотрел на нее и дурел от того, что она со мной. Что моя.
Фиаско первой брачной ночи как-то само собой подзабылось, и я позволил себе просто быть там, с ней. Разрешил себе не думать о том, что у нее был кто-то до меня.
А ей, оказывается, понравилось, даже запомнилось.
— Но потом все закончилось, — говорит она грустно. — Когда ты обвинил меня в том, что нагуляла ребенка.
О, я помню этот наш период, как сейчас.
— А ты не думаешь, что у меня был повод? — хмуро на нее смотрю.
— Ну да, ну да. Не девочка досталась…
— Да не этот! — возмущаюсь я и делаю над собой усилие, чтобы сбавить тон. — Точнее, этот, но с другого ракурса. Я ведь засек, как этот ублюдок вокруг тебя трется. Срисовал его морду наглую — как он на тебя пялился, как следил за нами, когда мы под ручку по Арбату гуляли. Морду ему тогда набил, чтобы держался подальше.
Наира смотрит на меня с таким выражением, будто я только что заговорил на незнакомом языке.
— Какой ублюдок?
— Карен твой. Записку через горничную передал — я все перехватил. На свидание он тебя звал. Поэтому я и предъявил тебе, а ты в слезы и в глухую несознанку. Что мне было делать? Понятное дело, я вспылил.
— Ты про Карена ни слова не сказал, — произносит она медленно. — Ничего у меня после свадьбы с ним не было. Если он за мной бегал, а я даже об этом не знала — в чем была моя вина?
Молчу.
Может, и не в чем. Но тогда мне казалось совсем по-другому. Ревность не спрашивает, виноват человек или нет. Она просто жрет изнутри и требует крови.
— Обвинил тебя, да, — говорю наконец. — Может, незаслуженно — как теперь понимаю. Но сына-то я признал, Наир!
— Признал, — кивает она. — Но как ты к нему относился? Я же видела, как к неродному. Не любил.
— Что за дикая чушь! — снова возмущаюсь я. — Очень любил. И до сих пор люблю. И второго ребенка хотел, а ты втихую спираль поставила. Чтобы от меня не рожать. Думаешь, мне приятно было это узнать? Ты меня убила тем поступком.
Она замирает, смотрит на меня виновато.
— Ты знал про спираль?
— Я про тебя все знаю, — заявляю уверенным голосом.
— Все, да не все, — говорит она тихо. — Я очень любила тебя, Вазген. Что бы ты там в своей голове ни рисовал — любила. Настолько, что готова была крохи твоего внимания ценить, как алмазы. И ребенка бы тебе второго родила. Если бы ты не вел себя, как последний негодяй.
— Прям уж всегда, — бурчу скорее от растерянности, чем от несогласия. — Сколько на курорты возил, сколько подарков…
— И что ты делал на этих курортах? — перебивает она хмуро. — С телефоном сидел. Ноутбук всегда с собой. Звонки бесконечные, разговоры. Только на людях улыбаешься, а в номере уже не замечаешь меня. Я так тепла от тебя хотела — простого, человеческого. Но ты ведь даже любовью со мной почти не занимался.
Вот это неожиданно.
Но неужели она думает, что причины нет?
— Потому что думал, оно тебе не надо. Со мной, — выдаю сдавленным голосом.
— А ты хоть раз спросил, что мне надо? — вдруг взрывается она. — Чего я от нашего брака хочу?
Я открываю рот. Закрываю.
Раньше я думал, что Наиру устраивает вот такое наше нейтральное пребывание вместе, что ей от меня ничего не нужно. А теперь…
— И чего же тебе надо? — говорю все-таки. — Чего хочешь?
Она смотрит на меня долго.
Вслушиваюсь в напряженное дыхание жены и пытаюсь понять, что сейчас происходит в ее голове.
И вдруг она отвечает тихо:
— Уже ничего. Выгорела вся.
Этот ее ответ похлеще пощечины.
Что на такое скажешь?
Наира
Перелет в Москву длится, кажется, вечность.
Я смотрю в иллюминатор на облака под нами — белые, бесформенные, равнодушные. Самолет плавно несет нас на родину, чуть подрагивает иногда во время турбулентности, и я каждый раз непроизвольно сжимаю подлокотник.
Порез на пятке все еще противно ноет. Но в сравнении со всем, что со мной случилось и тем более могло случиться, это кажется мелочью.
Главное — я лечу домой.
Вазген сидит рядом и, как обычно, молчит. Увлеченно листает что-то на планшете. Лицо мужа сосредоточенное, брови чуть сдвинуты, взгляд скользит по экрану. Деловой человек, слишком занятой, чтобы отвлекаться на меня.
Ему, как всегда, плевать, что я рядом.
Не могу понять, почему же мне все еще больно от этого. Почему сердце ноет?
О Карене я запретила себе думать, как только убедилась в его вранье. И у меня даже получилось. Почему-то его предательство не ранит меня так уж сильно, словно все время нашего общения я ждала того самого подвоха, который и случился.
А вот муж…
Страшно подумать, что даже после всего он продолжает ранить меня своим равнодушием.
Вазген поставил галочку для себя: «Жену из Мексики забрал, везу домой». И достаточно. Долг исполнен, можно снова уходить с головой в дела. У него ведь их так много: с сыном конкурировать за свои проклятые миллионы, людей контролировать, новые планы строить.
Я отворачиваюсь к иллюминатору.
Честно сказать, так и не поняла, к чему был тот наш ночной разговор.
Мы с Вазгеном впервые за много-много лет говорили так открыто. Мне даже показалось, в нем что-то человеческое проснулось, что-то открылось.
Но…
Тот разговор абсолютно ни к чему не привел и закончился совершенно жутко. Вазген просто встал, пожелал мне хорошо отдохнуть и ушел.
Никогда в жизни я не чувствовала себя такой брошенкой, как в тот момент.
Я понимаю — сама сказала, что больше ничего не хочу. Но не думала, что мне будет так больно от этого его принятия ситуации.
Я еще долго сидела и смотрела в потолок после нашего разговора. Сопоставляла его ответы на мои возмущенные возгласы. Понятия не имела, что Карен, оказывается, тогда в молодости подгадил мне с Вазгеном еще раз.
Будь он трижды проклят этот Карен. Ненавижу гада! Пусть сгниет в мексиканской тюрьме.
Но и Вазген пусть будет трижды проклят.
Зачем я вообще разоткровенничалась с ним? Сама не понимаю.
Накопилось — вот и выплеснула. Хотелось высказать все, что так долго держала в себе, вылить все наболевшее за тридцать с лишним лет. Ну и вылила. И что? Как в пустоту ушло. Вазген выслушал, покивал своим внутренним мыслям и ушел спать.
Наивная идиотка.
Я ведь думала… Надеялась, что что-то могу изменить этим разговором с мужем. Когда Вазген пристал ко мне с расспросами про любовь, я посчитала, ему важно. Я почти поверила, что он скажет мне что-то, что все изменит. Может, попросит прощения. Пусть хотя бы за какой-то один свой поступок.
Но нет.
Просто встал и ушел. Слова доброго не сказал.
Видимо, та лживая эсэмэска про любовь — это максимум, на который он способен.
И вот вроде бы я давно поставила крест на наших отношениях. Но появление Вазгена в тот самый нужный, самый критический момент моей жизни что-то всколыхнуло во мне, разбудило. Защитника в нем почувствовала, опору.
Теперь больно опять.
Что же я за мазохистка такая, раз никак не могу отпустить?
Ну не умеет он любить, не один десяток раз это доказал. Ему это просто не нужно. Держать меня при себе — это да, это ему необходимо, а остальное не про него. Но я вот не могу успокоиться, и все тут.
Стюардесса прокатывает мимо тележку с напитками, предлагает мне апельсиновый сок, но я качаю головой. Есть не хочу, пить не хочу. Хочу просто долететь, почувствовать русскую землю под ногами, как бы по-книжному это ни звучало.
Хочу не думать ни о чем, но не могу остановиться.
После того нашего разговора с мужем прошло двое суток, а я до сих пор бесконечно возвращаюсь к нему в мыслях. И все кручу в голове, кручу.
Как он выдал мне тираду про ту спираль, что я поставила в молодости… Я ведь и сама об этом много раз жалела. В тридцать восемь прекратила предохраняться, но, видимо, организм уже был не тот, да и не было постоянной половой жизни, так, лишь всполохи редкие. Второго ребенка не случилось. И конечно же, Вазген винит в этом меня. Я прям почувствовала это после той ночной беседы.
Я у него всегда виноватая сторона.
Но все-таки кое-что в отношении Вазгена меня поразило.
Он мне до сих пор и слова не сказал про интрижку с Кареном.
Я была уверена: как только он окажется рядом, сразу начнется светопреставление.
Будет предъявлять, какая я невозможная дура, раз улетела в Мексику с чужим мужчиной. Станет подначивать: выбрала себе альфонса, который даже не на мои, а на его деньги рот разинул. Назовет меня клинической идиоткой, которая в людях разбирается, как свинья в апельсинах. Скажет, что из-за моей несусветной тупости пришлось тратить время и задействовать связи. А потом добьет самым болезненным — как я вообще могла поверить, что меня вот такую, в мои годы, может кто-то бескорыстно полюбить? В Мексику свозить, пылинки сдувать, на танцы водить за просто так.
Ведь мое путешествие с Кареном — это такой отличный повод поизгаляться. Кровушку попить.
Вазген такой повод упустить просто не может.
Не упустит — я уверена.
В груди растет ощущение, что он просто выжидает момент. Все рассчитывает, выбирает, когда больнее кольнуть. Он умеет так: тянуть, тянуть, и в самый неожиданный момент нанести тактически выверенный удар. Ждет, пока окончательно расслаблюсь?
Уверена, еще выставит счет за свое геройское поведение. Расскажет, чего ему стоило поднять все свои международные связи, размотать этот преступный клубок, спасти меня, дуру, которая сама влезла в это дерьмо по уши.
Но пока что он просто молчит, листает планшет. Изредка смотрит в окно через меня, и выглядит это так, будто меня вовсе нет.
Чем дольше длится эта вежливая холодная тишина, тем хуже мне становится.
Это неправильно. Это не Вазген. Тот Вазген, которого я знаю, уже давно не выдержал бы.
***
В московском аэропорту пахнет очень знакомо: кофе, свежей выпечкой из лаунджа, и чем-то неуловимым, родным что ли?
Россия!
Мы подходим к залу прилета одними из первых. Вазген, не говоря ни слова, протягивает мне руку.
Я едва не вздрагиваю от неожиданности.
Смотрю на его руку секунду. Большая крепкая ладонь с чуть заметным шрамом на указательном пальце, который я помню с тех самых пор, как мы поженились.
Беру его руку, ощущаю тепло пальцев и ловлю себя на том, что мне приятно это касание. Оно такое простое, человеческое.
Но лицо у мужа невозмутимое, как всегда.
Напялил любимую маску, без которой никуда.
Может, он использует эту маску, чтобы держать меня в напряжении как можно дольше? А потом сорвет в самый неудобный момент. Покажет настоящее лицо, которое я отлично знаю.
Я отпускаю руку Вазгена, когда мы выходим в зал прилета.
Резко торможу, потому что замечаю, как тут людно.
Яблоку негде упасть.
Сначала даже не понимаю, что происходит.
Здесь толпа людей, вспышки, движение. Потом вижу, что вспышки направлены на нас.
Люди с камерами, с телефонами наготове — не просто встречающие. Журналисты, блогеры, и их очень много, слишком много для случайности.
— Наира Ваановна! — орет парень в белой майке. — Как вы прокомментируете тот факт, что ваш любовник оказался международным преступником?
Я вздрагиваю от этого вопроса.
Но тут на нас сыплются новые:
— Вазген Артурович, сколько денег с вас требовали похитители?
— Как вы относитесь к адюльтеру жены?
— Что именно произошло в Мексике? Расскажите подробности!
Голоса сливаются в один сплошной гул, вспышки бьют в глаза, кто-то уже почти вплотную сует мне в лицо телефон с включенной камерой.
У меня перехватывает дыхание, но не от страха, а от какого-то дикого, совершенно невозможного стыда, который поднимается внутри горячей волной.
Журналисты все пронюхали!
Как — мне искренне непонятно, но пронюхали.
Я поворачиваюсь к Вазгену.
Неожиданно замечаю, что он совсем не удивлен. Как будто знал, что здесь нас встретят именно так. Как будто ждал и готовился.
И вот тут все встает на свои места.
Он сам их вызвал? Очень похоже на то.
Или же просто позволил утечке случиться. Вел себя нейтрально все это время, молчал, не предъявлял мне ничего просто для того, чтобы вот здесь, в зале прилета, при камерах и микрофонах растоптать окончательно.
Показушно унизить на всю страну.
Он умеет так. Он всегда умел унижать красиво.
Сейчас отойдет на шаг и скажет что-то вроде: «Я немедленно развожусь с этой дурой, которая опозорила меня на весь мир». Или: «Я пригрел змею на груди — она не стоит даже моего мизинца». Или придумает нечто хуже.
Я смотрю на него с ненавистью и почти кричу:
— Ну давай! При всех расскажи, какая я дура, что поверила, будто кто-то может меня полюбить. Поехала в эту Мексику. Давай, опозорь меня при всех. Ты же это и планировал…
Вазген смотрит на меня ошалело.
Потом вдруг закашливается, будто сильно поперхнулся.
Оборачивается на журналистов. Те уже притихли, почуяли кровь, навели камеры.
Вазген снова поворачивается ко мне.
Его взгляд абсолютно нечитаемый.
Я готовлюсь к удару. Выпрямляю спину, поднимаю подбородок.
Пусть. Пусть скажет все что хочет. Я не заплачу здесь, при этих людях. Не заплачу.
Убеждаю себя в этом, а в глазах уже стоят слезы, и появляется это мерзкое ощущение, когда перед толпой чувствуешь себя голой.
Однако Вазген не спешит с гадостями.
Вместо этого он делает знак телохранителям, и те оттесняют журналюг назад, расчищают место.
А потом мой муж опускается передо мной на колени…
Торопею, не знаю, как реагировать.
Это правда, что ли? Он действительно стоит передо мной на коленях?
Что он задумал?
Вспышки фотоаппаратов взрываются одновременно — сразу несколько, а потом еще и еще. Кто-то ахает. Гул голосов обрывается.
Вазген смотрит на меня снизу вверх.
А в глазах у него одна лишь сплошная боль. Настоящая, жгучая. Когда вижу ее, внутри у меня все сжимается.
Я видела, как этот человек проявляет самые разные чувства за все годы, что мы жили вместе. Видела его злость, холодное превосходство, показное безразличие. Но вот это…
— Наира, — говорит он хрипло. — Прости меня.
У меня, кажется, что-то случилось со слухом. Или с головой. Или я просто попала в какую-то другую реальность.
— Что? — переспрашиваю я глупо.
— Прости меня, пожалуйста, что я был тебе плохим мужем, — продолжает он медленно, как будто каждое слово дается с трудом. — Я люблю тебя больше жизни. Пожалуйста, прости.
В зале прилета повисает странная, почти нереальная тишина, невозможная при таком количестве народа.
А потом со стороны журналистов слышится возглас:
— Шок-контент…
Я стою и смотрю на мужа, который никогда в жизни не просил прощения ни у кого и ни за что. Потому что считал это ниже своего достоинства. А теперь он стоит передо мной на коленях посреди зала прилета и, не боясь прилюдного унижения, просит прощения.
Вот уж верно подметили — шок-контент.
По крайней мере, я в шоке так уж точно.
Все части внизу 👇
Для вашего удобства я завела канал в ВК. Посты отличается от Дзена, переходите 👈
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Больше не его жена", Диана Рымарь ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Все части:
Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 4 | Часть 5 | Часть 6 | Часть 7 | Часть 8 | Часть 9 | Часть 10 | Часть 11
Часть 12 - финал ❤️ (подписывайтесь, скоро будут новые истории)