Наира
Сознание приходит ко мне бликами, ощущениями.
Чувствую, как кто-то поднимает меня с пола. Осторожно, как будто я из стекла. Подхватывает меня под колени и под спину. Не успеваю ни испугаться, ни среагировать, просто понимаю, что меня несут. Ощущаю что-то твердое, надетое на мужчину, который движется со мной на руках. В ноздри въедается запах незнакомого одеколона и еще чего-то — пластика, нейлона, нагретого металла.
Боль в затылке возвращает меня в реальность резко, без предупреждения.
Я морщусь, тихо охаю и с трудом разлепляю глаза.
Надо мной чужое лицо. Темная кожа, скулы, короткие черные волосы, мокрые от пота на висках. Широкие плечи, бронежилет с надписью POLICÍA поперек груди. Мексиканец лет тридцати пяти, крепкий как шкаф, с жестким взглядом человека, которому не привыкать к подобным ситуациям.
Он несет меня уверенно, шагая через кухонный порог на свежий воздух, и смотрит не на меня, а прямо перед собой.
Ночной воздух врывается в легкие.
Теплый, пропитанный морем и цветами, — совсем не такой, каким кажется воздух внутри виллы, где теперь навсегда останется запах пороха, пота и моего собственного страха. Я вдыхаю его с жадностью.
И вдруг слышу:
— Наира.
Голос, который я узнаю в долю секунды. Голос моего мужа.
Полицейский что-то коротко говорит по-испански, делает шаг и передает меня… Вазгену!
Позади него маячат трое телохранителей — все здесь как на параде. Но Вазген не передает меня никому из них. Разворачивается и несет сам.
Несет к машине скорой помощи, которая стоит у ворот виллы.
Машина небольшая — белый микроавтобус с красно-оранжевой полосой по борту и надписью CRUZ ROJA сбоку. Внутри горит желтый свет. Молодая женщина-медик в синей форме уже раскрыла чемоданчик и смотрит на меня без лишних слов, делает жест рукой: сюда, садитесь.
Вазген опускает меня на откидные носилки у борта. Сам остается рядом, не отходит ни на шаг.
Медик работает быстро и молча.
Пальцы осторожно ощупывают затылок, я шиплю сквозь зубы — там, судя по ощущениям, приличная шишка, и кожа, кажется, содрана. Затем она переходит к ноге. Осматривает порез на пятке, промывает чем-то холодным и жгучим одновременно. Я сжимаю зубы и смотрю в потолок машины, считая вентиляционные отверстия. Бинт ложится аккуратно, плотно.
Последним на затылок мне прикладывают гипотермический пакет — он хрустит, когда его сгибают, и почти сразу начинает холодить. Боль от этого не уходит, но становится чуть менее оглушительной.
Вазген молчит все это время. Только стоит рядом, и я краем глаза вижу, как он смотрит на мои руки. На красные полосы от веревок на запястьях. На травмированные губы. Его лицо строгое, жесткое. Очевидно, что он очень-очень зол.
Медик говорит что-то по-испански, кивает. Вазген отвечает коротко, благодарит.
И снова поднимает меня на руки.
— Я могу сама идти, — говорю рефлекторно.
— Знаю, — отвечает он и несет дальше.
Снаружи стоит арендованный черный джип — огромный, с тонированными стеклами, явно не мексиканской сборки. Один из телохранителей уже держит заднюю дверцу открытой. Вазген укладывает меня на сиденье — вернее, усаживает, придерживая, — обходит машину и садится рядом. Телохранители остаются снаружи.
Дверца закрывается.
В машине тихо.
Пахнет кожей сидений и кондиционером. За тонированным стеклом мерцают синие огни полицейских машин. Я слышу, как где-то далеко бьется море — размеренно, равнодушно. Уж морю-то точно все равно, что происходило и происходит на береге.
Зато мне не все равно.
Я оборачиваюсь к Вазгену.
— Как ты здесь оказался?
Он смотрит на меня секунду, потом говорит тихо:
— Благодари бога, что я не пустил все на самотек.
— Ты не ответил на вопрос. — Сама удивляюсь, как удается говорить спокойно. — Как ты здесь оказался? Да еще и со всеми своими телохранителями.
Вазген молчит, щурит глаза, будто обдумывает, как ответить.
Наконец выдает:
— Я узнал про планы похищения с целью выкупа, и…
— Каким образом?
Он не отвечает сразу. И вот эта секунда молчания — она все решает. Что-то внутри меня щелкает.
— У тебя что, прямая связь с космосом? — Мой голос резко меняется. — Или ты просто все это организовал сам!
Муж выглядит шокированным.
— Зачем бы мне это было делать?
— Как зачем? — Я уже не могу сдерживаться. — Чтобы блистательно меня спасти! Явиться героем в последний момент. Сколько ты заплатил этим, чтобы поиздевались надо мной и Кареном? А сколько отдал полицейским, чтобы появились так вовремя? Я тебе дура, что ли, чтобы повестись на подобное… подобное… Скотство. Вот как это называется!
Вазген буравит меня жестким взглядом и цедит:
— Неужели ты так обо мне думаешь?
— Для тебя ничего святого нет, — продолжаю срывающимся голосом. — Ты лучше в могилу меня загонишь, но не позволишь даже глотнуть счастья. Своими руками организовал это нападение… Ты же его инвалидом сделал! Просто за то, что он привез меня на отдых!
Вазген молчит. Смотрит на меня.
На его лице абсолютно нечитаемое выражение.
А потом он вдруг отчетливо произносит:
— Наира. Ты вправду дура. Просто посмотри в окно.
Оборачиваюсь.
От парадного входа виллы по освещенной фонарями дорожке полицейские выводят бандитов, которые издевались надо мной и Кареном. Одного за другим — в наручниках, уже без лыжных масок.
Я смотрю на их лица.
И замираю.
Потому что это не мексиканцы.
Нет того, что я успела заметить у полицейских, столпившихся у машин — той особой южной смуглости, черт, типажа. Эти другие. Один вполне мог бы сойти за испанца или итальянца, но что-то в посадке головы, в широких плечах выдает нечто другое. Еще один — светловолосый, с широкими скулами — вылитый славянин. Лицо у него разбито: нижняя губа рассечена, под глазом наливается синяк. Идет, опустив голову.
Я смотрю на преступников и пытаюсь сложить все данные в голове.
И тут из дверей виллы появляется пятый конвоируемый.
Тоже в наручниках. Тоже под присмотром полицейского.
Карен.
Он жмурится от яркого света фонариком в лицо, щурится, переступает порог — и идет. Вполне себе нормально идет, даже не хромает, не волочит ногу.
Я не верю своим глазам.
— Бодро шагает, — замечает Вазген тихо, без злорадства. — Для того, кому прострелили колено, прям удивительно.
Я смотрю на это и не могу произнести ни слова.
В уши снова врезается голос мужа:
— Карен Бурасян здесь не жертва, он один из актеров. А спектакль был для тебя, любовь моя.
И тут наконец я понимаю все.
Вазген
Как женщина должна себя вести с мужчиной, который, по сути, спас ее?
Как минимум вежливо.
С благодарностью.
И как же ведет себя со мной Наира? Как будто я пустое место.
Понимаю: ночь выдалась адская.
Сначала все, что ей довелось пережить на той проклятой вилле. И я себя никогда не прощу за то, что так медлил, надо было раньше к ней явиться, надо было… Да много всего надо было.
Потом ей пришлось пройти через долгий допрос в полиции, где ее досконально расспросили обо всем с помощью переводчика. Взяли показания, заставили раз за разом прокручивать каждую деталь. Я сидел в коридоре участка, пил отвратительный местный кофе из бумажного стакана, смотрел на часы и ровным счетом никак не мог ускорить дело.
Даже мои связи в этот раз не особо помогли — мексиканская бюрократия работает по своим законам.
Но вот все наконец закончилось.
Я забрал ее из участка, отвез в отель.
Кое на что рассчитывал, честно говоря. Хотя бы на банальное «спасибо». Ну или — в идеале — на что-то вроде: «Милый, прости меня за то, что бросила тебя ради этого. Я все поняла. Прими меня обратно, пожалуйста».
Это, конечно, уже из разряда фантастики. Но помечтать-то можно.
Чего дождался?
Ровным счетом ничего.
Ноль.
Абсолютный, полный, геометрически идеальный ноль.
Дырка от бублика — вот моя награда за нервы, за перелет, за то, что напряг все связи.
Наира зашла в душ, вышла, не глядя на меня, юркнула в свою спальню и закрылась там.
С тех самых пор, как увидела в окно машины этого негодяя, бодро шагающего под конвоем к полицейской машине, не произнесла ни единого слова. Как будто я невидимка. Как будто меня нет.
Когда все случилось и мне ее вынесли, думал, кончу от счастья, пока нес жену на руках.
Несколько секунд просто балдел.
Нес ее и никак не мог отделаться от ощущения, что все это — сон и сейчас меня кто-то разбудит.
А потом она открыла рот в машине — и понеслось. Разнесла меня в пух и прах прямо там, на заднем сиденье джипа, еще не зная, что Карен прекрасно ходит на своих двоих. Обвинила в том, что я, видите ли, устроил все это шоу ради красивого жеста.
Это больно.
Не потому, что обидно, — хотя и это тоже. А потому что, значит, она и вправду думает обо мне так плохо. Значит, за столько лет вместе она так меня и не узнала — или узнала и решила, что я на это способен, что еще хуже.
Болючей занозой сидит в голове мысль, что она, возможно, до конца так и не поверила. Даже после того, как увидела Карена в наручниках.
Женская логика — штука загадочная и порой совершенно неуязвимая для фактов.
Хочу ей все рассказать. Как докопался до правды. Как прилетел в эту богом забытую страну. Как был готов, если понадобится, грудью за нее стоять.
Но для того, чтобы все это до нее донести, нужно как минимум, чтобы захотела слушать.
Стучусь. Приоткрываю дверь.
— Наира, давай закажу завтрак?
Скоро рассвет, она не ела со вчерашнего вечера — это я знаю точно.
Из-за двери доносится всхлип. Потом — ее голос, старательно ровный:
— Не хочу, спасибо.
Я стою в дверях и смотрю на нее.
Вот что она там делает, оказывается.
Рыдает, завернувшись в одеяло.
За годы брака я видел ее слезы немало раз. Казалось бы, впору давно привыкнуть.
Не привык.
Мне больно от того, что ей больно — вот в чем проблема.
Вчера, когда увидел ее всю израненную — запястья красные от веревок, затылок разбит, пятка перебинтована, — готов был убивать. Попадись мне этот Карен без наручников и без полицейского за спиной, ни одного живого места не оставил бы на его физиономии. Своими руками бы бил, причем с удовольствием.
Слышу очередной всхлип Наиры и понимаю — дольше не выдержу этой пытки.
— Да прекрати ж ты рыдать, наконец.
Я захожу в комнату, закрываю за собой дверь.
Да, вторгся в ее пространство без спроса, но если еще хоть секунду послушаю ее плач, с ума сойду.
— Не прогоняй меня, пожалуйста, — прошу сдавленно.
Без приглашения сажусь на край кровати.
В руках у меня ноутбук.
Наира смотрит на меня поверх одеяла — глаза красные, мокрые. У нее на лице такое выражение, как будто я нагло нарушил ее уединение.
Ну, в общем-то, именно это я и сделал.
— Смотри, — говорю без предисловий и разворачиваю экран к ней.
— Вазген, я не хочу.
— Смотри, я сказал.
Она смотрит.
На экране интервью.
Запись двухгодичной давности, но мои умельцы смогли найти ее, когда я начал собирать информацию. С тех пор она лежит в папке.
Женщина лет пятидесяти, ухоженная, явно привыкшая к хорошей жизни. Говорит в камеру спокойно, сухо, как человек, который уже выплакал все слезы и теперь просто излагает факты.
Журналистка задает вопрос за кадром:
— Расскажите, как это началось.
И женщина начинает свою историю.
Светская Москва, громкий развод с мужем миллионером, который полгода не сходил с первых полос. Потом новая жизнь, новая любовь. Красивый мужчина, который появился вовремя — когда она была растеряна, уязвима и очень хотела доказать себе и всем остальным, что жизнь еще не закончилась. Путешествие в Таиланд, солнце, море, пальмы — все, как в рекламе счастья. А потом — ночью, на вилле — люди в масках.
— Они все забрали, — говорит женщина на видео. — Счета, недвижимость, которую я успела оформить на себя. Держали под дулом два дня, пока я удаленно не переоформила куплю-продажу. Все, что отсудила, забрали. Они знали каждую цифру. Каждый актив. Знали лучше меня.
— А ваш спутник?
Женщина молчит секунду.
— Его тоже избили. Сильно. Я даже думала — убьют. Когда все закончилось, он исчез. Телефон был недоступен, больше я его не видела.
Наира сидит в кровати и не двигается. Только пальцы чуть сильнее сжимают край одеяла.
— Он вернулся в Россию с ней? — спрашивает она тихо.
— Нет, она добиралась сама. С травмами и пустым кошельком.
Наира молчит.
Я закрываю видео.
— Это такая схема, — говорю спокойно. — Отработанная, многоходовая. Находят подходящую женщину. Главный критерий — деньги. Ее собственные или родственников, это неважно. Оптимально — публичный развод, раздел имущества, имя на слуху. Чтобы любой желающий мог прикинуть, сколько у нее осталось и сколько может дать бывший муж. Потом запускают в игру мужчину. Обаятельного, внимательного, нужного именно в тот момент, когда она максимально открыта. Роман развивается быстро, потому что важно держать жертву тепленькой, на эндорфинах, чтобы опомниться не успела. Вывозят в страну, где всем на всех плевать, местная полиция работает медленно, а закон что дышло. И доят. До последней копейки.
Наира смотрит на меня и молчит.
— Неудивительно, что ты стала мишенью, — продолжаю. — Наш развод обсуждала вся страна. Ты стала лакомой добычей в тот момент, когда первый журналист написал об этом. И тебе не повезло, что в этой конкретной схеме одной из фигур оказался твой единственный бывший кавалер.
— Карен знал об этом с самого начала, — произносит она медленно.
— С самого начала, — киваю. — Не удивлюсь, если именно он предложил твою кандидатуру на роль жертвы.
Она закрывает глаза и долго молчит.
— Скажи хоть слово, — прошу ее севшим голосом.
Наира качает головой.
— Я не понимаю, зачем он так поступил… Что во мне такого, раз он посчитал нормальным вот так…
Из ее горла вырывается всхлип.
— Э… Стоп, Наира, — говорю твердо. — С чего ты решила, что дело в тебе? Это ведь совсем не так.
Она горько усмехается и отвечает:
— Жил-жил человек, трубил на службе, и тут — бах! — резко стал преступником, повстречав меня? Дичь какая-то.
Как же она в него верит. Или это нежелание признать, что оступилась, что совершила ошибку?
— Встряхнись, наконец! — Я хмурю брови. — Сбрось всю ту лапшу, что он навешал тебе на уши! Он гнилой изнутри весь…
— Тебе-то откуда знать? — упрямится она.
— О, я об этом знаю все! — заявляю с чувством. — Не понимаю лишь одного, как ты вообще могла его к себе подпустить, после того как он так с тобой в молодости…
Наира опускает взгляд и тихо отвечает:
— Он очень подробно объяснил мне свои обстоятельства. Я могу рассказать, если тебе это интересно. Но ведь тебя никогда не интересует…
О, раньше я так и заявил бы ей, что совсем, ни капли не интересно. Множество раз заявлял. И неважно, как чувствовал себя на самом деле, ведь о Наире мне было интересно знать абсолютно все. Но это ведь так не по-мужски — открыто проявлять свой интерес. Однако за последнее время я сильно изменил свои приоритеты. Смотрел на сына, как он без всяких задних мыслей раскрывает душу перед этой своей…
В общем, решаю больше не врать Наире.
Пытаюсь действовать, как советовал Азат, чтобы душа нараспашку:
— Расскажи, хоть раз в жизни давай поговорим откровенно.
Наира вздыхает и заводит рассказ:
— В молодости у нас был очень короткий роман, хотя очень яркий, как вспышка. Это было мое первое чувство, я тогда была глупая и чересчур романтичная. Но он исчез не просто так, уехал в Москву ухаживать за больным дедушкой…
— Господи, какая чушь, Наира! — не удерживаюсь от возмущенного возгласа. — Он детдомовский, ограбил приемных родителей, укатил в Москву, а они так и умерли в Ереване, не зная о его судьбе. Я по крупицам собирал информацию, мои люди наведались в Ереван по его адресу, расспросили соседей. Дело давнее, но вызвало такой общественный резонанс, что люди помнят до сих пор. Приемные родители не обращались в полицию, готовы были все ему простить, лишь бы вернулся. Любили! А он их вот так предал. Как думаешь, такой человек поедет в Москву ухаживать за больным дедушкой?
Я буквально чувствую, как вера Наиры в этого типа трещит по швам. Уж слишком шокированное у нее лицо.
Но она продолжает говорить:
— Он предоставил мне все доказательства, фото, выписку из больницы, даже свидетельство о смерти…
— Наира! — Машу рукой. — В каком веке живем, сейчас все что угодно можно сляпать на коленке, даже компьютер не нужен, хватит и телефона. Впрочем, с его связями мог и настоящее свидетельство о смерти раздобыть, мало ли в стране стариков по фамилии Бурасян, которые скончались бы в нужное ему время?
Она морщится, отворачивается.
Отгораживается от моих слов? Этого я точно позволить не могу.
— Смотри на меня, когда с тобой говорю, — продолжаю твердо. — Смотри и слушай. Он продажный мент! С виду-то все гладко, складно. Дача паршивая в Подмосковье, квартира в ипотеку и служебная машина… А на самом деле думаешь, так? Наворовал прилично, все счета на мертвых душах и все в офшорах, в крипте, чтобы ни за что его было не подтянуть. Но он сделал ошибку. Один крохотный перевод, чтобы забронировать ту треклятую виллу… Я потянул за ниточку, взял этот денежный след, и мои спецы откопали такую гору грязи…
Смотрю на жену, а она снова взгляд прячет, лицо руками накрывает, как будто хочет закрыться от этой правды.
Но я не позволяю ей закрыться, она должна знать все, чтобы и крупицы сомнений не осталось.
— Знаешь, как я откопал, что он имеет непосредственное отношение к делу об ограблении богатых разведенок? Вспомни интервью, которое тебе сейчас показывал. Так вот, эта пострадавшая не успокоилась просто так, отнесла заявление в полицию в Москве. Знаешь, кто занимался ее делом? Ближайший друг Карена Бурасяна. Нужно ли тебе говорить, что дело до сих пор — лишь мертвый висяк? А сколько таких дел не раскрыто?
Наира резко отводит руки от лица, ее глаза вспыхивают гневом и такой глубокой обидой, что мне становится дико.
— А ты, — наконец говорит она с упреком, — ты почему тянул? Почему позволил этому со мной случиться, если все знал? Хотел, чтобы эти надо мной как следует поиздевались?
Хороший вопрос. Чертовски хороший и болезненный для меня.
В этот момент мне становится стыдно, да так, что аж горло сводит.
Но все-таки отвечаю:
— Потому что не был уверен. Прямых доказательств участия Карена в схеме не было — только косвенные. Он поехал с тобой под чужим именем. Это говорило о многом, но не о конкретике: ни когда, ни как, ни случится ли вообще. Я мог приехать к вам и выглядеть параноиком, который преследует жену и ее нового мужчину. Именно так бы ты это восприняла, а он свернул бы операцию и снова присел тебе на уши с рассказом, какой у тебя муж негодяй. Залег бы на дно и ждал другого удобного случая. Поэтому я и не появился сразу. Через знакомых в МИД наладил контакт с местной полицией, объяснил ситуацию. Бдел, чтобы с тобой ничего плохого не случилось.
— «Бдел», — повторяет она.
— Надеялся, что обойдется. Хотел к тебе подойти сначала. Попробовать поговорить по-человечески, эсэмэс отправил. Но ты на контакт не пошла, вообще никак не отреагировала. Я забеспокоился, не знал, что делать.
Наира опускает взгляд.
— Весь вечер промаялся, — продолжаю я хрипло, — ходил тут по номеру как неприкаянный, потом наплевал на все, решил просто явиться на виллу незваным гостем. Поставить тебя перед фактом. Но мои люди засекли вторжение раньше, чем я успел позвонить в дверь. Дальше — дело техники. Полиция была уже на связи. Затем операция по задержанию, ну ты в курсе дела.
Жду, что она что-то ответит, хоть как-то прокомментирует.
Но Наира, кажется, уже забралась в ракушку, как всегда делала, когда жила со мной.
— Я рад, что ты сейчас здесь, — говорю тише. — В моем номере, в безопасности.
Жена смотрит на одеяло. На собственные руки — на красные полосы на запястьях, которые побледнели, но все еще видны.
Мне хочется поцеловать эти полосы на ее руках. Хочется прижать их к губам и не отпускать. Хочется сгрести Наиру в объятия, и…
Но ведь не позволит же!
А что позволяла ему?
— У меня к тебе только один вопрос, Наира… На один вопрос ответь, и отстану.
— Какой?
— Спала с ним?
Жду, что она опять мне скажет: «Не твое дело, и вообще сам виноват».
Но Наира лишь качает головой. Смотрит в глаза и шепчет:
— Нет.
Я всю жизнь ревновал ее к фантому. К абстрактной идее, что она может любить другого. Но сейчас, когда этот фантом разрушился и у нее в голове, и в моей…
Я ей верю.
Собственно, я даже практически не сомневался, что ничего у них не было. Почему? Да потому что мои спецы выяснили вкусовые предпочтения Карена Бурасяна в интимном плане. Ему подавай молодую плоть, все его любовницы не моложе двадцати пяти, а лучше двадцати, пусть и типажа Наиры. Он их менял бесконечно, даже не знаю, сколько их у него было за жизнь, но одна из них числится в его любовницах до сих пор.
Не думаю, что Наира была для него так уж сексуально привлекательна, хотя выглядит она как конфета.
Это ведь я ее люблю, а для него она была лишь способом меня выдоить, он к другому привык.
Я мог бы рассказать Наире про это прямо сейчас, но не хочу.
У нее какой-то пунктик по поводу возраста, еще подумает, что унизить хочу. Раньше выдал бы не задумываясь, а теперь, спустя многие недели без нее, я, кажется, понял смысл фразы: «беречь чувства другого человека».
И вот вроде бы она честно ответила, и я принял ее ответ.
Надо уходить… Оставить Наиру отдохнуть, прийти в себя.
Но я так не хочу уходить!
Сижу сиднем, смотрю на нее.
А потом изо рта вырывается само собой:
— Наира, еще хочу спросить, а почему ты позвонила мне, а не сыну? В тот самый критический момент, когда находилась в лапах тех, ты мне позвонила!
— Ты сказал, один вопрос. — Она снова отворачивает лицо.
— Когда я увидел твой звонок, аж сердце екнуло. Не ожидал, что именно мне позвонишь. Ответь, пожалуйста, почему?
— Даже после всего, где-то на подкорке я почему-то верила, что ты поможешь. Пусть и спросишь плату потом.
То, с какой обреченностью она говорит последнюю фразу, режет меня по больному.
Неужели она вправду считает, что я преследовал какую-то корысть? А впрочем, у нее есть все права думать именно так.
— Давай, проси свою плату! — кидает она мне в лицо.
Все части внизу 👇
Для вашего удобства я завела канал в ВК. Посты отличается от Дзена, переходите 👈
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Больше не его жена", Диана Рымарь ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Все части:
Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 4 | Часть 5 | Часть 6 | Часть 7 | Часть 8 | Часть 9 | Часть 10
Часть 11 - продолжение