Наира
Стою и не двигаюсь.
Не потому, что не хочу, — просто ноги перестали слушаться. Пятка горит в месте, где порезалась об осколок, но боль ушла на второй план, растворилась в этом новом, большом, звенящем страхе, который разливается от горла вниз.
Возня в глубине дома затихла. Совсем.
И это почему-то кажется мне даже более настораживающим знаком, чем если бы она продолжалась.
Карен держит мою руку — крепко, не отпускает, и я чувствую, как его пальцы чуть сжались.
— Нам надо уйти, — шепчу я почти без звука, одними губами. — Прямо сейчас по-тихому уйти и позвонить в полицию.
— Наира…
— Карен, — перебиваю надломленным голосом. — Это может быть Вазген. Ты понимаешь? Он мог нанять людей. Он мог узнать адрес виллы — не знаю как, но мог. Если он опустился до такого, то я понятия не имею, до чего еще он способен опуститься.
Карен смотрит на меня внимательно, не перебивает.
— Звони в полицию, — говорю я. — Прямо сейчас.
Он лезет в карман, достает телефон. Смотрит на экран.
— Села батарея, — говорит он все тем же напряженным шепотом. — Дай свой.
Но я-то свой не взяла.
— Мой в спальне, — тяну с отчаянием.
Между нами повисает напряженная тишина.
Оба осознаем это одновременно: спальня там, откуда только что доносилась возня. Пусть сейчас в доме тихо.
— Тогда идем. — Тяну его за руку к двери. — Выйдем, найдем людей, попросим телефон, вызовем полицию.
— Наира. — В голосе Карена слышатся стальные нотки. — Боевые офицеры, даже в отставке, от шушеры не бегают.
— Карен, это может быть…
— Не волнуйся. — Он уже движется к панели у входа. — Дом на сигнализации. Сейчас я нажму тревожную кнопку, и сюда приедут в течение трех минут. Это Мексика, но охранные службы тут работают быстро, я проверял, когда снимал виллу.
Он нажимает.
Ничего.
Нажимает снова.
Тишина.
Панель мертва, ни одного огонька, ни писка, ни гудка. Просто черный пластик на стене.
Смотрю на Карена. Он смотрит на панель.
В этой тишине меня внезапно пробивает озноб, хотя ночь теплая.
Те, кто внутри, замолчали слишком вовремя. Как будто слышат нас.
Как будто ждут.
— Я пойду проверю, — говорит Карен негромко.
— Нет. — Хватаю его за руку.
— Наира.
Я вижу в его глазах спокойствие человека, который принял решение и не намерен его обсуждать.
Карену даже не страшно, он сейчас выглядит как настоящий хищник, который почуял добычу.
Он не слушает меня, идет на кухню. Я слышу, как открывается ящик.
Карен возвращается с разделочным ножом — большим, тяжелым, из тех, которыми здесь разделывают рыбу.
— Стой у двери, — говорит он мне. — Если что — сразу на улицу.
Хочу возразить, но он ведь не послушает.
Карен идет через гостиную медленно, вдоль стены, а я стою как вкопанная, и сердце колотится так, что кажется, его слышно по всему дому.
Мой мужчина делает еще шаг к коридору, но дальше пройти не успевает.
И тут они выходят.
Двое.
Оба в темном, лица скрыты черными лыжными масками, и от одной этой детали у меня перехватывает дыхание.
Один из вторженцев чуть пониже, коренастый, с широкими плечами. Второй выше, двигается свободно, почти лениво. У коренастого на плече болтается сумка — и из нее выглядывает мое жемчужное ожерелье. То самое, которое лежало на прикроватной тумбочке.
Я узнаю украшение раньше, чем понимаю, что у обоих в руках оружие.
Пистолеты.
Коренастый держит свой чуть опустив, почти небрежно. Высокий направляет дуло в мою сторону.
И тут я издаю сдавленный крик…
Просто не могу сдержать вопля ужаса, сама затыкаю себе рот рукой.
И в ту же секунду со стороны кухни доносится звуки. Скрип двери. Шаги.
Оборачиваюсь.
Еще двое, тоже в масках, тоже с оружием. Зашли через черный вход — они как будто знали код.
Мы с Кареном стоим посреди гостиной, а эти четверо нас окружают.
Один из тех, которые вышли из коридора, что-то говорит другому. Быстро, по-испански, почти скороговоркой, и голос у него приглушенный из-за маски, но одно слово я разбираю.
— Русские!
Второй усмехается — я слышу это по голосу.
— Богатые русские…
Несколько секунд ничего не происходит.
Потом высокий — очевидно, их главный — смотрит на Карена и произносит фразу по-русски. Медленно, с усилием, с жестким акцентом, выговаривая каждое слово отдельно:
— Брось нож! Будете слушать — не умрете.
Я вижу, как взгляд Карена мечется, но под дулом пистолета не поспоришь. Он подчиняется, и нож падает на пол.
В этот самый момент коренастый тип делает шаг ко мне. Тянет руку прямо к моей шее сзади. Сейчас схватит, потащит, и я ничего не смогу с этим сделать.
Взвизгиваю.
И тут Карен срывается с места.
Бросается, как сторожевой пес. Его тело, словно разжатая пружина. Он перехватывает руку грабителя на полпути к моей шее, и прежде, чем тот успевает хоть что-то сообразить, Карен выкручивает ему запястье за спину и тянет вверх. Грабитель дергается, из-под маски вырывается что-то похожее на вскрик.
Три секунды.
Может, четыре.
Это все, что Карен успевает сделать, потому что второй грабитель уже рядом. Мгновенно оказывается у Карена за спиной. Рука летит ему в висок с коротким тупым звуком, который я запомню навсегда.
Карен падает.
Я кричу снова — во весь голос, тянусь к нему, но не успеваю даже дотронуться, потому что нечто тяжелое и очень твердое обрушивается на мой затылок.
Вспышка.
Резкая сильная боль.
Потом — ничего.
Только пол, который вдруг стремительно летит мне навстречу. Последнее, что я еще успеваю почувствовать, — запах чужого пота и холод плитки под щекой.
Я не знаю, сколько проходит времени до момента, когда прихожу в себя.
Сначала просто темнота. Потом приходит боль.
Затылок пульсирует тяжело и ритмично, как будто нечто живое и злое поселилось внутри черепа и теперь методично, с наслаждением, долбит изнутри. Я пытаюсь пошевелиться и тут же понимаю, что не могу.
Запястья.
Что-то грубое, плотное стягивает их за спиной — веревка или кабельная стяжка, не разобрать. Каждое движение отзывается в руках острой болью, как будто в кожу вдавливают битое стекло. Пальцы уже онемели. Сколько я в таком состоянии — пять минут, час, — не имею понятия.
Медленно открываю глаза.
Гостиная нашей виллы.
Только теперь в ней горит один торшер в углу, но этого хватает, чтобы увидеть все сразу. Я сижу на холодном полу, привязанная к колонне, которая стоит посреди комнаты. Привязана так туго, что совсем не могу шевелиться, двигается только голова.
Пытаюсь позвать Карена и не слышу собственного голоса, только невнятное мычание.
Рот заклеен.
Скотч давит на губы, тянет кожу, и от одного осознания этого меня буквально парализует паника. Дышать можно только через нос, а нос уже закладывает от беззвучного плача, который никак не могу унять.
Тихо, Наира, тихо, надо дышать.
Смотрю вниз.
На плитке возле моей правой ноги вижу темное пятно. Неровное, смазанное. Кровь. Моя кровь — из пятки, порезанной об осколки вазы у порога. Рана небольшая, но кровила, пока я была без сознания, и теперь это пятно на светлой плитке выглядит уродливым напоминанием о случившемся.
Нога пульсирует противной тупой болью.
Начинаю вращать головой — осторожно, потому что каждое движение отдается в затылке вспышкой. Гостиная пуста. Торшер. Опрокинутый стул у стены. Мои босоножки валяются у порога, где я их сбросила. Кажется, это произошло сто лет назад…
А потом слышу звук.
С другой стороны колонны.
Глухое, сдавленное мычание. Прерывистое дыхание.
И я понимаю, что это Карен.
Пытаюсь потянуться к нему — веревки не пускают. Только мычу в ответ. Это жалкий, беспомощный звук, но он его слышит, потому что мычание с той стороны усиливается — тревожное, вопросительное.
Жив.
Это все, что мне сейчас нужно знать.
Я закрываю глаза на секунду и просто дышу.
Грабители появляются из кухни минут через десять или двадцать, я перестала ориентироваться во времени.
Двое. Маски на месте, руки свободны, оружие убрано — у одного заткнуто за пояс, у другого болтается в кобуре. Они двигаются без спешки, почти лениво, и в этой расслабленности есть что-то, от чего мне становится страшнее, чем было, когда они стояли с пистолетами наизготовку. Торопятся люди, которые боятся. Эти — не боятся.
Переговариваются между собой по-испански — быстро, вполголоса, с короткими смешками. Я знаю несколько слов на испанском — могу заказать еду и спросить дорогу, не больше. Сейчас не понимаю ничего, но язык явно родной для обоих — льется свободно, без усилия. Один что-то говорит, второй фыркает в ответ, качает головой.
Они довольны собой.
Это считывается в каждом жесте — в том, как широко идет тот, что пониже, в том, как второй потягивается, заводя руки за голову, точно после хорошего ужина. Для них это просто работа. Привычная, отлаженная, и сегодня она явно идет по плану.
Подходят ближе.
Тот, что пониже кивает напарнику. Он наклоняется сначала ко мне — я инстинктивно дергаюсь, насколько позволяют веревки, но он просто резко отдирает скотч с лица.
Чувство такое, что мне обожгло губы. Я втягиваю воздух ртом, жадно, почти со всхлипом, и только потом слышу с другой стороны колонны такой же судорожный вдох — и затем глухой, сдавленный стон. Это Карен так стонет?
У меня сжимается что-то в груди.
— Поговорим, русский! — произносит тот, что пониже.
Несколько секунд тишины. Потом голос Карена — хриплый, но почти спокойный, как будто его не вырубали ударом в висок:
— Берите, что вам надо. И проваливайте.
Грабитель заливисто смеется.
— Мы еще не начали брать. — Он разводит руками, изображая недоумение. — Что есть еще? Мы брать все!
У него сильный акцент, и я несколько секунд просто пытаюсь понять, что именно он сказал. Потом доходит.
Шкатулка с моими украшениями: кольцо, цепочки, серьги, которые я привезла, — им этого мало. Они хотят больше.
— Ничего нет, — хрипит Карен с той стороны колонны. — Все, что есть, уже забрали.
Щелчок пальцев.
Я не вижу Карена, только слышу, что происходит. Сначала — шаги. Потом — короткий резкий звук удара, такой, что у меня сводит желудок. Негодяй ему ногой в живот саданул, что ли? И следом — булькающий стон, прерванный на вдохе. Поток отборных матов, которые не требуют перевода ни на каком языке.
— Думай, русский! — продолжает главарь злобно. — Кто заплатить выкуп? Сын? Дочь? Пусть пришлют. Куда отправить, скажу. Полиция не звонить. Ясно?
И вот тут до меня доходит.
Это не ограбление.
Вернее, не только ограбление.
Они не просто взломали виллу и вынесли все ценное. Это хорошо отработанная схема. Заходят к туристам, пока те ужинают в ресторане, вырубают сигнализацию, ждут возвращения хозяев. Берут в заложники людей с именами и телефонами родственников в памяти смартфонов. А потом выходят на связь с семьей и называют сумму.
Мои сын, невестка…
Я представляю, как зазвонит телефон — незнакомый номер, чужой голос с акцентом, и первые слова: «Твоя мать у нас». И у меня темнеет в глазах от этого образа. Азат начнет метаться, искать деньги, которых у него нет, ведь все вложено в новый бизнес. А Карену даже попросить не у кого.
— Думай, русский! — повторяет главарь еще жестче. — Быстро думай. Каждый час — плата пуля в колено. У вас четыре на два…
Он показывает четыре пальца на своей правой руке в черной перчатке.
В гостиной повисает мертвая тишина.
Я сижу, привязанная к колонне, с горящими губами от содранного скотча и онемевшими руками. Смотрю на этого человека в маске — на его руку, на небрежную позу. Давлюсь ужасом. Четко понимаю: мы далеко не первые, с кем он это проделывает.
— Время идет. Думай, русский.
Шаги. Удаляющиеся, спокойные — совсем не спешат. Как будто у них вся ночь впереди. А впрочем, так оно и есть. Кто им помешает?
Дверь на кухне закрывается с тихим щелчком, и снова эта жуткая, гнетущая тишина. Ее прерывает тихий противный скулеж — такой, что уши режет.
Не сразу понимаю, что это я.
Давлюсь этим звуком, пытаюсь остановить, и не могу. Просто не могу.
Мне приходится прикусить губу до крови, чтобы заставить себя прекратить выть.
Что делать? Не имею ни малейшего понятия.
Мысли прыгают, цепляются друг за друга, рассыпаются.
Звонить Азату? Вгонять его в долги, которые срубят под корень его новый бизнес? Ведь эти бандиты мелочиться не будут — сумму назовут такую, что очень надолго загонит сына в долговую яму.
Сын ради меня пойдет на все, я его знаю. Продаст только что купленный дом, влезет в кредиты, пойдет к друзьям с протянутой рукой — и все равно вряд ли наскребет достаточно. Он только что вложил все до последней копейки в новую фирму, которая еще не начала приносить ничего, кроме расходов.
— Наира.
Голос Карена. Хриплый, надорванный, но живой. Он отрезвляет меня, как-то заземляет.
— Прости меня, — тянет он.
— Ты в чем виноват?
Пауза.
Я слышу, как он дышит — неровно, с усилием.
— Притащил тебя сюда… Все сбережения угрохал на этот отпуск. Хотел волшебным сделать для тебя. — Его голос ломается на последнем слове. — Прости меня, Наира.
В его речи столько горького отчаяния, такое беспомощное сожаление, что мне становится физически больно.
На самом деле идиоты мы оба.
Я не меньше виновата — позволила ему все организовать, захотела романтики, пальм и заката. А Мексика никогда не была безопасной страной. Никогда. Просто туристические проспекты умеют врать красиво.
— Я не знаю, сможет ли Азат найти достаточную сумму быстро, — говорю вслух то, что уже несколько минут крутится у меня в голове. — А много времени они вряд ли дадут…
— Даже не думай впутывать в это Азата, — твердо говорит Карен. — Не ведись на их провокации. Разговаривать буду я. Платить нельзя — иначе живыми не выпустят. Я знаю таких. Будут доить твоего сына досуха, а потом концы в воду. Сейчас надежда только на…
Он замолкает на полуслове.
Вскоре понимаю, почему.
Я слышу их раньше, чем они попадают в мое поле зрения — шаги из кухни, неторопливые, уверенные. Карен коротко шикает на меня. Шепчет почти беззвучно:
— Молчи. Я возьму их на понт.
Незнакомцы в масках заходят в комнату. Становятся так, что я вижу обоих — главарь впереди, второй чуть сзади, правее.
— Придумал, русский? — Главарь засовывает руки в карманы. — Кто платить за вас? Десять миллионов долларов. Офшорный счет.
Десять миллионов.
Эта цифра вонзается в мозг как ледяная игла.
Десять миллионов долларов!
Для моего теперешнего кошелька астрономическая сумма.
Перед глазами возникает портрет сына. Снова вспоминается его новая фирма, куда он вложил все. Его дом, машина. Молодая жена, ребенок, которые на него надеются.
Он хороший человек, мой сын, он ради меня землю перевернет — но сейчас у него и близко нет десяти миллионов долларов. Даже если он продаст все, что имеет, даже если залезет в долги, которые будет выплачивать еще очень долго — не наберет. Просто не наберет.
Мысли обрываются.
Потому что из-за колонны раздается смех.
Резкий, хлесткий, совершенно неуместный.
Это смеется Карен — так, будто услышал действительно смешную шутку.
— А остров личный тебе не надо, урод? — Его голос звенит насмешкой. — Ишь ты, десять миллионов… Да ты в курсе, кого в заложники взял? Я тебе не шушера подзаборная. Я — человек с погонами. И за то, что сунулся сюда, отгребешь так, что мало не покажется. Ровно в шесть утра к нам приезжают мои люди. Тебя на капусту покрошат, решето из тебя сделают — так что вали подобру-поздорову, пока время есть. Ишь ты, десять миллионов ему…
Я слушаю и не верю собственным ушам.
Карен говорит не как связанный человек, который сидит на полу избитый. Он говорит как генерал, которому только что доложили о нарушении устава. Уверенно, чуть брезгливо, с той особой интонацией большого начальника, привыкшего, что его слова имеют последствия.
Неожиданно это работает.
Я вижу это по грабителям — что-то в них меняется.
Они мгновенно напрягаются. Тот, что пониже, вытаскивает руки из карманов, его поза теряет вальяжность. Второй выпрямляется. Они быстро переглядываются, и в этом взгляде я читаю нечто похожее на замешательство.
Шаблон треснул, что ли?
Они переговариваются шепотом по-испански, к сожалению не понимаю ни слова. Несколько фраз, кивки. Тот, что повыше, что-то решает для себя и кивает второму.
Второй выходит из моего поля зрения — уходит за колонну, туда, где сидит Карен.
Я не понимаю, что он делает.
Слышу его решительные шаги. Затем пауза тишины в две секунды, которая кажется мне очень длинной.
А потом — выстрел.
Он оглушает меня раньше, чем успеваю понять, что произошло. В замкнутом пространстве гостиной звук бьет по ушам. Острый запах пороха, горький, чужой, накрывает мгновенно.
Следом крик Карена.
Короткий, очень болезненный крик, такой, которого я никогда не слышала в реальности.
Что-то внутри меня рвется вместе с этим звуком.
— Думай, русский.
Шаги удаляются.
Я не знаю, сколько времени просто сижу и дышу.
Чувствую себя морально истощенной. Буквально выпотрошенной!
— Карен? — зову его не своим голосом. — Ты жив?
Тишина.
Только свист дыхания с той стороны колонны — неровный, напряженный. Ни слова, ни стона. Я не знаю, без сознания он или нет, и от этого незнания мое горло сдавливает животная паника.
— Карен!
Молчание длится вечность.
А потом с другой стороны колонны доносится ругань.
Я выдыхаю.
Живой.
Слезы текут сами — горячие, беззвучные, даже не замечаю, когда они начались. Мне больно за него, страшно до ужаса.
Но, кроме этого, становится кристально ясно…
Подход Карена, этот его офицерский блеф, эта уверенность, что он переиграет их одной интонацией, такое поведение заведет нас обоих в могилу.
Прислушиваюсь к тишине. Грабители не возвращаются. Они просто оставили нас сидеть на полу.
Из-за колонны слышу дыхание Карена, теперь оно стало тяжелее. Слышу какие-то булькающие звуки в груди, как будто каждый вдох ему дается с усилием, словно что-то мешает. Ему ребра сломали, что ли? Я не понимаю, что происходит, и мне становится жутко.
— Карен? — снова зову.
Ничего.
Я срывающимся голосом начинаю звать грабителей. Никто не приходит. Они будто затаились где-то в глубине виллы и наслаждаются тем, что мы беспомощны.
Издеваются!
Время ползет, как улитка. По ощущениям, проходит вечность, а по факту — не знаю.
И вот наконец раздаются шаги.
Главарь появляется в дверях, смотрит на меня через прорези черной маски.
— Я знаю, кто заплатит, — говорю с надрывом. — Дайте позвонить.
Он смотрит на меня секунду. Потом широко, почти радостно ухмыляется под маской — я вижу это по тому, как двигается ткань. Щелкает пальцами.
Его подельник, тот, что пинал мою ногу, подходит, садится возле меня на корточки и разрезает веревки, даже руки освобождает.
Меня рывком поднимают с пола.
Несколько секунд просто стою, потому что колени не держат. Тру запястья — кожа на них красная, и кровь возвращается в пальцы с таким ощущением, как будто в них вонзают сотни мелких игл.
Оборачиваюсь на Карена.
И невольно взвизгиваю.
На его лице живого места нет. Глаз заплыл — один сплошной сине-багровый отек. Губа разбита, засохшая кровь на подбородке. Голова свешена на сторону, как у спящего, только сон этот совсем не мирный. Но хуже всего — нога. На белых брюках огромное уродливое бурое пятно. Оно расползлось вниз по ткани от колена до самой щиколотки.
Столько крови…
Мне дают посмотреть на него ровно секунду. Потом высокий грабитель хватает меня за плечо сзади, рывком разворачивает к себе, и я чувствую его дыхание — горячее, кислое — совсем рядом с лицом.
— Заткнись. Звонить, русский.
Дальше я существую как будто во сне.
Меня ведут на кухню, усаживают за стол. Главарь садится напротив.
Мой телефон появляется из ниоткуда — он кладет его передо мной, экраном вверх, и жестом показывает: набирай.
Зачем-то добавляет:
— Видео.
Я ввожу пароль непослушными пальцами.
Нахожу контакт, смотрю на имя несколько секунд.
Нажимаю видеозвонок.
Не знаю, возьмет ли он трубку. Не знаю, что скажу, если возьмет. Не знаю ничего — просто смотрю на экран и жду.
Жду и молюсь, чтобы Вазген ответил.
За те короткие секунды, что идут гудки, передо мной проносится вся жизнь.
Я понимаю, какими будут последствия этого звонка.
Если Вазген решит мне помочь сейчас, больше не отпустит. Я вынуждена буду вернуться в его дом. Он получит обратно контроль, которого так жаждет, больше мне и носа высунуть на улицу не даст. Уж конечно, никогда не простит мне фортеля с разводом, романа с другим мужчиной. Жизнь потратит на то, чтобы достойно поквитаться, я это прекрасно осознаю.
Но все это будет потом.
Сейчас-то какие еще варианты?
Мой муж — единственный, кто может быстро помочь. И десять миллионов для него вполне подъемная сумма.
Гудок, еще гудок…
Наконец Вазген берет трубку.
Смотрю на экран и вдруг подмечаю, что муж выглядит откровенно странно.
У него взъерошенные волосы, мятый воротник рубашки, что для него совсем нехарактерно, он ведь всегда безупречен. Лицо чересчур напряженное, сосредоточенное.
— Наира, милая, — говорит он дрожащим голосом. — Ты только держись.
В его устах это звучит странно, даже слишком — как будто он уже знал, что я позвоню. Как будто ждал.
Я смотрю на него и пытаюсь понять, что происходит, — и тут замечаю это.
Прямо за его плечом, в темноте — фонарь. А рядом с фонарем пальма. Та самая, с раздвоенным стволом, отросток которого почти касается земли. Я видела эту нетипичную пальму сегодня днем, гуляя по саду с Кареном. Мы еще остановились рядом — Карен сказал, что она похожа на старика с посохом.
Это сад виллы.
Вазген здесь!
Что это значит?
Я открываю рот, но не успеваю спросить, потому что в этот момент весь дом будто вздрагивает.
Резкий удар где-то в глубине — тяжелый, как будто снесли дверь с петель. Выстрел. Потом еще один. И незнакомые голоса — громкие, четкие, с командными интонациями — по-испански. Из того, что кричат, я успеваю разобрать лишь одно слово, но его хватает.
Policía! Полиция!
Главарь напротив меня вскакивает так резко, что стул летит назад. Его глаза за прорезями маски бешеные. Он тянется через стол к моему горлу, вижу его руку, и в этот момент что-то во мне переключается, будто меняется режим: со страха и паники на…
Нечто другое.
На столе возле меня стоит тяжелая керамическая ваза с фруктами —. Я хватаю ее совершенно бездумно и швыряю ему в лицо. Он успевает отшатнуться, ваза бьет по плечу, апельсины катятся по столу и падают на пол с глухим стуком. Ваза не причиняет особого вреда, но задерживает на те жалкие секунды, что мне так нужны.
Бросаюсь в сторону — куда, зачем, не знаю.
С дури опираюсь на раненую ногу, и она подводит в такой момент — предательски подкашивается. Падаю вбок, не успевая выставить руки, и мой ушибленный затылок встречается с углом кухонного шкафа.
Вспышка боли.
И опять темнота.
Все части внизу 👇
Для вашего удобства я завела канал в ВК. Посты отличается от Дзена, переходите 👈
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Больше не его жена", Диана Рымарь ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Все части:
Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 4 | Часть 5 | Часть 6 | Часть 7 | Часть 8 | Часть 9
Часть 10 - продолжение