Наира
Вот возьму и не позволю.
Не позволю и все тут.
Сижу на кровати, сжимаю телефон в руках и повторяю это про себя как мантру.
Не позволю Вазгену взять и сломать мне зарождающиеся отношения. Он не испортит мне больше ничего — ни настроения, ни будущего, ни даже этого отпуска.
Я ему кто, игрушка?
Как я хотела, как отчаянно нуждалась в его любви, пока мы были вместе. Да хотя бы не в любви — в простом человеческом тепле. Чтобы рядом, дружно. Чтобы какое-то живое чувство было в доме, в воздухе за ужином, в молчании перед сном. Хоть что-нибудь, хоть искорка.
Ведь ничего ему со мной не было нужно. Обращался, как с прислугой, замечал лишь на людях — и тогда моментально превращался в благородного, любящего мужа. Улыбка, рука на талии, «моя Наира» с такой нежностью в голосе, что чужие люди завидовали. А дома — пустота, тишина, холодные стены.
И вот — с барского плеча признание в любви.
По эсэмэске.
Он бы еще на смертном одре признался, шепотом, чтобы не слышали лишние уши.
Зачем он это написал? Чтобы позлить? Чтобы разжалобить? Второе — очень вряд ли. Вазген не умеет вызывать жалость, он умеет только давить, требовать и управлять.
Чего он ожидает? Что я сейчас вся такая — на эмоциях, в слезах — возьму и позвоню? Или, того хуже, брошу все, схвачу чемодан и примчусь обратно в Москву к этому черствому сухарю? Ну конечно — он же в любви признался. По его меркам я, наверное, именно так и должна поступить. Потому что он снизошел, соизволил.
Не вижу в его словах ничего, кроме жалкой, дешевой манипуляции.
Еще бы. Наира вдруг перестала играть по его правилам — значит, нужно срочно вернуть ее в строй. Он чувствует, что потерял контроль, а для людей его типа это хуже смерти. И вот старается — всеми силами, всеми инструментами.
Мне не было бы так удушающе больно сейчас, если бы это сообщение меня не тронуло. Если бы я могла просто посмеяться, отложить телефон и сказать — поздно, милый.
А вот возьму и скажу.
Поздно.
Или еще лучше — не скажу вообще ничего.
Молчание порой говорит громче любых слов.
Решительно выключаю телефон — не просто перевожу в беззвучный режим, а именно выключаю, — и кладу его на тумбочку лицом вниз.
Встаю.
Иду в ванную, шагаю под душ.
Вода горячая, почти обжигает, но я не убавляю. Стою под струями и позволяю им смывать все — дорогу, усталость, эти три слова с маленького экрана.
Гель для душа пахнет кокосом и чем-то цветочным — явно что-то местное. Карен позаботился даже об этом.
Вазген за тридцать шесть лет ни разу не выбрал мне геля для душа.
Выхожу, кутаюсь в огромное белое полотенце — мягкое, как облако, — и наконец смотрю на себя в зеркало. Мокрые волосы, голые плечи, и в глазах — что-то живое. Что-то, чего я давно не видела в себе.
Открываю косметичку.
Делаю аккуратный макияж: едва заметные стрелки, коралловый блеск на губы, каплю духов за ухо. И снова как будто кажусь себе другой – такой, какая я была давным-давно, без гнета прожитых лет. Помолодела, что ли?
Платье я выбираю долго.
Открываю шкаф, провожу пальцами по плечикам. Беру зеленое, в цвет океана, с тонкими бретельками и мягкой юбкой до колена.
Надеваю, кручусь перед зеркалом и неожиданно улыбаюсь.
Что же случилось с Вазгеном, раз он решился на такое?
Надеваю босоножки на небольшом каблуке, вдеваю в уши маленькие золотые серьги.
Стою у окна и смотрю на океан, который теперь розовеет на закате — нежно, акварельно. Где-то внизу шумят пальмы, слышен плеск волн.
Пытаюсь почувствовать предвкушение вечера, ведь будет ресторан, Карен, танцы. Мексиканская ночь, живая музыка, может быть, бокал вина.
Но сердце вдруг сжимается. Просто так, без спроса.
И перед глазами — лицо мужа.
Только не то, которое я привыкла ненавидеть в последние годы. Не то, что кричало. Не то, что угрожало мне столько раз.
Другое.
Отчего-то вспоминается Вазген, каким он был в девятнадцать, когда я с ним только познакомилась. Худой, нескладный, с серьезными темными глазами и неловкой улыбкой, которую он позволял себе редко — как будто улыбка чего-то стоила и он боялся потратить ее зря. Как он протянул мне кольцо, когда делал предложение — не красиво, не в ресторане, не на колене, а просто вот так, прямо у подъезда, в ноябре, и руки у него дрожали. Как говорил — сбивчиво, горячо, совсем не похоже на себя взрослого — что не представляет жизни без меня. Что я — первая, кому он это говорит. Что больше никогда и никому.
Я тогда поверила.
Как же я тогда поверила.
И как смалодушничала, промолчала о том, что было до него. Не сказала ни слова — из страха, а скорее из наивности, из этой слепой девичьей веры, что любовь все покрывает, что он поймет и простит, что приду к нему в брачную ночь не девочкой.
Но такие люди, как Вазген, не умеют прощать. Не умеют — и не хотят учиться. Они носят обиды, как доспехи, и никогда их не снимают — даже в постели с женой, даже спустя тридцать шесть лет.
По иронии судьбы именно с тем другим — первым, единственным до Вазгена — мне теперь предстоит начать новую жизнь. Как будто круг замкнулся. Как будто судьба все это время знала что-то, чего не знала я.
Карен.
Тихий стук в дверь.
— Наира, — его голос мягкий, без нажима. — Ты готова идти ужинать?
Беру с тумбочки маленькую клатч-сумку. Последний взгляд в зеркало.
Выключенный телефон так и лежит лицом вниз.
Пусть лежит.
Он мне сегодня не нужен, как не нужны и признания Вазгена.
Ресторанчик, куда Карен меня приводит, совсем небольшой — но именно такой, что запоминается навсегда.
Никакого туристического лоска, никаких меню с фотографиями и ценами на трех языках. Просто маленький дворик под открытым небом, обвитый бугенвиллией такого яркого пурпурного цвета, что кажется, будто кто-то специально выкрутил насыщенность до предела.
Столики деревянные, потертые, накрытые вышитыми скатертями. На каждом — толстая свеча в стеклянном стакане и веточка белого цветка в маленькой бутылке из-под пива.
Пахнет дымом, кориандром, жареным перцем и чем-то сладким — то ли манго, то ли просто мексиканским воздухом.
В углу играют двое музыкантов. Гитара и скрипка.
— Тебе нравится? — спрашивает Карен.
Подмечаю, как жадно он впитывает мою реакцию.
— Очень, — ничуть не кривлю душой.
Потому что место восхитительное.
Официант приносит блюда — Карен заказал сам, по-испански, уверенно, и я с удовольствием позволила ему взять это на себя. На столе появляется чаша с поссоле — густым, темным супом с кусочками свинины, кукурузными зёрнами и хрустящими чипсами тостада сверху. Пахнет чили, орегано и долгим томлением на огне.
— Пробуй, — говорит Карен.
Пробую. Закрываю глаза.
Это горячо, пряно, глубоко. Это вкус места, куда хочется возвращаться.
Следом приносят тако — три штуки, с медленно тушеной говядиной барбакоа, луком, кинзой и ломтиком лайма, завернутые в кукурузные лепешки, чуть подгоревшие по краям. Я выжимаю сок лайма, откусываю это блюдо и на мгновение забываю все — Москву, тумбочку с телефоном, три слова на экране.
Просто еда. Просто вечер. Просто этот человек напротив, который смотрит на меня и ждет, понравится ли мне.
— Невероятно, — улыбаюсь.
Он доволен. И я — тоже.
Музыканты меняют ритм.
Скрипка уходит, остается только гитара — и тут откуда-то появляется еще один музыкант, с трубой. Звук низкий, бархатный, вибрирующий прямо в груди. Несколько пар поднимаются с мест. Кто-то — явно местные — двигаются легко и привычно, как будто эта музыка вшита в них с рождения.
— Потанцуем? — неожиданно Карен встает и протягивает руку.
Я смотрю на него секунду и вправду встаю.
Мы выходим на маленький пятачок между столиками, где уже кружатся две-три пары. Карен кладет руку мне на спину — уверенно, но бережно, — и мы начинаем двигаться под что-то вроде данзона.
Я не умею танцевать данзон, но это сейчас совсем не важно.
Важно, что Карен ведет, а я иду за ним. И это так непохоже на все, к чему я привыкла, что хочется остаться тут навсегда.
Потом мы продолжаем ужинать, пьем холодное, чуть терпкое вино.
Карен основательно подготовился к поездке и теперь с воодушевлением делится планами, куда хотел бы со мной тут съездить. Рассказывает про Оахаку, где вечером на центральной площади торгуют цикадами в шоколаде. Про деревушки на берегу Тихого океана, местные красоты.
Слушаю и думаю — а ведь я тоже хочу все это видеть.
Я хочу мир.
И мне вдруг так жаль, что нет со мной телефона.
Мысль приходит внезапно, почти обиженно: вот здесь, сейчас — бугенвиллия в огне свечей, наши бокалы, его лицо в полутьме — это надо было сфотографировать. А еще наделать миллион селфи и отправить в семейный чат, который создала Дина. Написать что-нибудь короткое — «смотрите, как бывает» — и пусть дети порадуются. Еще эти тако, это поссоле в глиняной чаше — Дина сошла бы с ума от восторга.
Сама себе усмехаюсь.
И тут же — другая мысль. Нежеланная.
А вдруг Вазген еще что-то написал?
Жутко злюсь на себя за эту мысль. Вот же паскудник — сидит где-то в Москве с телефоном в руках и умудряется испортить мне первый вечер на курорте, даже не находясь рядом. Три слова по эсэмэске — и готово, его нет здесь, а он все равно есть.
Карен что-то говорит — я не сразу слышу.
— Наира?
— Прости, — качаю головой. — Задумалась.
— О чем-то хорошем, надеюсь.
Смотрю на него — на это любящее лицо, на огонек свечи в его глазах — и что-то медленно, как перегретый воздух, начинает остывать у меня внутри. Отпускать.
— Уже о хорошем, — говорю.
И это — правда.
К концу вечера Вазгена больше нет в моих мыслях. Есть только музыка, которая опять стала живой и быстрой, и мы снова танцуем — теперь что-то радостное, с ритмом, который сам тебя несет. Я смеюсь, когда теряю шаг, и Карен смеется вместе со мной. Это смех двух людей, которым хорошо.
Просто хорошо. Без условий.
Домой идем пешком — вилла близко, ночь теплая и густая, пахнет морем и нагретым камнем. Пальмы шепчутся над головой.
Карен несет мою клатч-сумку — забрал еще у ресторана, просто взял и все, — и я не возражаю.
У порога он останавливается.
Берет мою руку, разворачивает меня к себе.
— Спасибо за этот вечер, — говорит негромко.
— Это ты меня водил в ресторан, — улыбаюсь я.
— Ты могла не пойти.
Смотрим друг на друга в темноте.
Карен наклоняется, сначала мне кажется, что хочет обнять.
Но он целует!
Губы у него теплые и очень-очень нежные. Никакой спешки, никакого давления. Это просто поцелуй, но даже простого поцелуя неожиданно очень много.
Купаюсь в гамме ощущений и отвечаю на его ласку губами.
Сама. Без страха — на долю секунды.
Потому что в следующую секунду страх все же приходит.
Глупый, но от этого не менее реальный, обволакивающий душу.
Отступаю на полшага. Карен чувствует — не держит.
— Что-то не так? — спрашивает он с беспокойством.
Я смотрю на него и понимаю, что если сейчас промолчу, то унесу этот страх внутрь, он там осядет и будет мучать. Как всегда мучило все, о чем я молчала.
— Я боюсь, — говорю честно.
— Чего?
Делаю вдох.
— Что ты увидишь меня. Всю. И что я буду не такой, какой ты меня помнишь. Там, — я делаю неопределенный жест рукой, — было другое тело. Другая кожа, другое тело. Теперь у меня морщины, и все уже не так, и я уже совсем не та восемнадцатилетняя девочка, которую ты когда-то знал.
Молчу.
Карен смотрит на меня долгую секунду.
— Морщины? — переспрашивает он негромко. — Где?
— Карен…
— Нет, я серьезно. Смотрел на тебя весь вечер, больше того, прямо сейчас на тебя смотрю. Я не вижу морщин. Я вижу тебя. Твою душу — а она у тебя прекрасная, Наира. Она всегда была прекрасной.
Стою и молчу.
— Мы оба не восемнадцатилетние, — продолжает он тихо. — И слава богу. Восемнадцатилетние были глупее.
Я смеюсь — неожиданно для себя, коротко, почти беспомощно.
Делаю шаг к нему.
— Хорошо, — говорю тихо.
Прыгать в омут, так с головой, верно?
Он открывает дверь.
Мы входим, оба глупо улыбающиеся, немного потерявшиеся в темноте. Карен еще не нашел выключатель, я еще не отпустила его руку.
Скидываем обувь прямо у порога, как дети — просто бросаем, не глядя.
Делаю шаг в темноту коридора.
И вдруг — острое. Резкое. Прямо в пятку.
Вскрикиваю, отдергиваю ногу, хватаюсь за Карена.
— Что?! — он мгновенно включает свет.
Мы оба смотрим вниз.
На полу перед нами — осколки. Белая ваза, которая стояла на тумбочке у входа, теперь разбита вдребезги. Рядом — опрокинутый горшок с цветком, земля рассыпана по плитке, корни торчат наружу беспомощно и голо.
Я не дышу.
Из глубины дома — звук. Едва слышный, какая-то возня. Осторожная, почти намеренно тихая.
Карен сжимает мою руку.
Мы переглядываемся и одновременно понимаем то, чего понимать не хочется.
В доме мы не одни.
Все части внизу 👇
Для вашего удобства я завела канал в ВК. Посты отличается от Дзена, переходите 👈
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Больше не его жена", Диана Рымарь ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Все части:
Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 4 | Часть 5 | Часть 6 | Часть 7 | Часть 8
Часть 9 - продолжение