— Мама сказала, что ты плохая хозяйка, поэтому готовить теперь буду я, — заявил муж, высыпая в суп килограмм соли.
Я смотрела, как белая лавина, шурша, уходит в золотистый, прозрачный бульон. Это был не просто суп. Это была моя фирменная грибница из белых, которые я сама сушила с осени, перебирая каждый грибочек, как драгоценность. Запах, еще секунду назад наполнявший кухню уютом — аромат томленого лука, лаврового листа и лесного духа, — вдруг стал казаться мне запахом катастрофы.
Игорь стоял передо мной с пустой пачкой «Илецкой» в руке. Его лицо, обычно мягкое, даже рыхлое, сейчас выражало какую-то детскую, обиженную решимость. Он не смотрел мне в глаза. Он смотрел в кастрюлю, где на дне, убивая вкус, труд и мои нервы, оседала белая гора.
На столе шипел его телефон. Громкая связь была включена.
— Ну что, Игорек? — донесся из динамика скрипучий, до боли знакомый голос Тамары Ильиничны. — Посолил? Не жалей, сынок. Соль — она любую гадость исправит, дезинфицирует. А то вечно у вас преснятина, как в больнице. Мужику сила нужна!
Внутри меня что-то оборвалось. Тонкая струна, на которой тридцать лет держалось мое терпение, лопнула с таким звоном, что мне показалось, у меня заложило уши. Я технолог пищевого производства. Я тридцать лет кормлю этот город молочкой, я знаю ГОСТы наизусть. И я тридцать лет кормила этого мужчину завтраками, обедами и ужинами, выслушивая, что у мамы котлеты сочнее, а борщ краснее.
Но соль... Соль стала точкой невозврата.
Я медленно вытерла руки о кухонное полотенце. Аккуратно сложила его. Посмотрела на мужа, на телефон, на убитый суп. Я не стала кричать. Кричат те, у кого есть надежда быть услышанными. У меня надежды не осталось.
— Отлично, — сказала я тихо. — Кухня твоя.
ЧАСТЬ 1. Кулинарный переворот
Я подошла к плите, взяла тяжелую пятилитровую кастрюлю за ручки. Они были еще горячими, но я не чувствовала жара.
— Ты чего? — Игорь отшатнулся, прижимая пустую пачку соли к груди, как щит. — Ты чего удумала, Галь?
Я молча прошла мимо него к унитазу. Рывок — и плоды моих двухчасовых трудов, густой, янтарный суп с перловкой и белыми грибами, с шумом ушел в канализацию. Запахло мокрым лесом и безнадежностью. Я нажала на кнопку смыва. Вода зашумела, унося всё: и грибы, и соль, и, кажется, остатки моего уважения к человеку, с которым я делила постель больше полувека.
— Ты с ума сошла?! — взвизгнул Игорь. — Это же еда! Мама! Она вылила суп!
Из телефона на столе тут же донеслось возмущенное кудахтанье:
— Истеричка! Я же говорила, Игорек! Никакого уважения к хлебу насущному! Вот пожил бы с мое в послевоенные годы...
Я вернулась на кухню, поставила пустую кастрюлю в мойку и включила воду.
— Игорь, — мой голос звучал ровно, как дикторский текст. — Ты заявил, что я плохая хозяйка. Твоя мама подтвердила. Ты взял инициативу на себя. Я уважаю твое решение. С этой минуты я на этой кухне — гость. Я буду пить здесь кофе по утрам. Всё остальное — закупка продуктов, готовка, мытье посуды, составление меню — теперь на тебе.
Игорь растерянно моргал. Он ожидал скандала, битья тарелок, слез, после которых я бы, всхлипывая, начала варить новый суп, стараясь угодить. Он не ожидал холодной административной сдачи полномочий.
— Ну и пожалуйста! — он выпятил грудь, пытаясь вернуть боевой настрой. — Думаешь, это высшая математика? Я, между прочим, в армии кашу варил! На роту! И мама мне поможет. Да, мам?
— Конечно, сынок! — бодро отозвалась Тамара Ильинична. — Сейчас видеосвязь включим, я тебе всё пошагово объясню. Не то что эта твоя... кулинарка с дипломом.
Я молча вышла из кухни.
Зашла в спальню, плотно закрыла дверь и только тогда позволила себе сесть на край кровати. Руки тряслись. Сердце колотилось где-то в горле. Мне пятьдесят два года. У меня артрит начинает крутить колени на погоду, у меня ответственная работа, где я отвечаю за тонны продукции. И я прихожу домой, чтобы увидеть вот это?
Мы жили в этой «трёшке» всю жизнь. Квартира досталась мне от родителей, но Игорь давно считал её своей. Он привык, что чистые рубашки появляются в шкафу сами собой, что холодильник всегда полон, а пыль исчезает, пока он смотрит телевизор. Я сама его избаловала. «Игорек устал», «Игорьку надо отдохнуть», «Мужчина не должен касаться тряпки». Дура. Какая же я была дура.
В дверь спальни никто не постучал. С кухни доносился грохот кастрюль и бодрый голос свекрови по громкой связи:
— Так, бери сковородку. Нет, не эту, чугунную бери, она лучше держит жар! Масла лей, не жалей! Чтобы палец покрывало! Кашу маслом не испортишь!
Я легла, отвернувшись к стене. Есть хотелось нестерпимо. Желудок сводило спазмом — я не обедала на работе, была планерка по поводу новой линии йогуртов. Мечтала о супе.
«Ничего, — подумала я. — В холодильнике есть кефир. Мой, заводской. И яблоки».
Спустя час дверь приоткрылась.
— Галь, — голос Игоря звучал уже не так уверенно, но все еще с вызовом. — Иди ужинать. Макароны по-флотски. По маминому рецепту.
Я не повернулась.
— Спасибо, я не голодна. И помнишь наш договор? Готовишь ты — значит, готовишь для себя. Я сама разберусь со своим питанием.
— Ну и зря! — фыркнул он. — Запах — обалдеть!
Запах действительно был. Но пахло не вкусным домашним ужином, а горелым луком и чем-то прогорклым. Видимо, он нашел в глубине шкафа старую бутылку нерафинированного масла, которую я держала для смазывания дверных петель на даче.
Я слышала, как он ел на кухне. Громко стучал вилкой, чавкал — назло мне, демонстративно. Разговаривал с мамой: «Да, мам, вкуснотища! Небо и земля! Сочно, жирно!».
Потом он пришел в спальню, сытый и довольный, и включил телевизор.
— А посуда? — спросила я, не отрываясь от книги.
— Замочил, — отмахнулся он. — Завтра помою. Устал я. С непривычки.
Ночью я проснулась от того, что Игорь ворочался и стонал. В животе у него урчало так, словно там шла гражданская война.
— Га-аль... — прошептал он в темноту. — У нас есть мезим? Или сода?
— В аптечке, — ответила я, не открывая глаз. — В верхней ящике, справа. Если ты её там найдешь.
— А ты не подашь? Мне вставать больно...
Я лежала и смотрела в темный потолок. Милосердие боролось во мне с принципиальностью. Я медсестра по первому образованию, я жена, я человек. Но перед глазами стояла та пачка соли. И его ухмылка.
— Нет, Игорь, — сказала я. — Ты же теперь главный по хозяйству. А главный должен знать, где лежат лекарства от результатов своей стряпни.
Он кряхтя встал и поплелся на кухню. Я слышала, как он гремит дверцами шкафчиков, роняя баночки. Слышала, как он пьет воду прямо из-под крана.
Утром я встала раньше него. На час раньше обычного. Зашла на кухню.
Зрелище было эпическим.
Плита была залита жиром. На полу валялись очистки от лука и макароны, прилипшие к линолеуму. В раковине горой возвышалась посуда — сковорода с пригоревшими остатками фарша, кастрюля, тарелки с застывшим оранжевым жиром. Запах гари въелся в шторы.
На столе, в лужице масла, лежал телефон.
Я сварила себе кофе в турке, аккуратно отодвинув грязную сковороду. Достала из холодильника творог, порезала яблоко. Позавтракала, глядя в окно на серый осенний двор.
Когда Игорь, бледный и помятый после бессонной ночи, выполз на кухню, я уже одевалась в прихожей.
— Галя... — прохрипел он. — Там... там бардак немного. Я не успел. Ты приберешь? Ну, пока я на работе?
Я застегнула пальто, поправила шарф и посмотрела на него. В этом взгляде не было ненависти. Только холодный расчет технолога, отбраковывающего некачественную партию.
— Нет, Игорь. Я ухожу на работу. Вечером я иду в театр с коллегами, так что ужинать не буду. А когда вернусь, жду, что кухня будет в том же состоянии, в котором я тебе её передала вчера до «солевого инцидента». Это твой цех теперь. Удачи.
Я вышла и закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
На улице моросил дождь, но мне вдруг стало легко. Я впервые за много лет шла на работу, не думая о том, что надо разморозить курицу, купить картошки и успеть запечь ее к приходу мужа.
Я достала телефон и набрала номер.
— Алло, Лен? Привет. Твое предложение сходить на премьеру в силе? Да. Я иду. И, Лен... знаешь хороший ресторан поблизости? Я хочу заказать столик. Для одной.
Вечером я вернулась поздно. В квартире было тихо. Слишком тихо. Свет на кухне не горел. Я разулась и прошла по коридору.
В свете уличного фонаря я увидела кухню. Гора посуды стала выше. Запах прокисшего жира стал гуще. А на столе, прямо посередине, сидел огромный, рыжий таракан и шевелил усами. Тараканов у нас не было лет десять.
Игорь сидел в гостиной, в темноте, перед выключенным телевизором.
— Мама приезжает, — сказал он, не оборачиваясь. Голос его дрожал. — Завтра. Она сказала, что ты меня голодом моришь и в грязи держишь. Она едет наводить порядок.
Я улыбнулась в темноте.
— Замечательно, — сказала я. — Значит, битва только начинается.
Я задержалась на работе специально. Проверяла отчеты, пересчитывала остатки на складе, пила чай с охранником — делала всё, лишь бы не идти домой. Мой дом, моя крепость, теперь напоминал осажденный форт, в который через предателя (мужа) проник вражеский генерал.
Когда я вставила ключ в замок, дверь распахнулась сама. На пороге стояла Тамара Ильинична. В халате. В моем махровом халате, который я купила себе на прошлый Новый год и надевала только после ванны. На ней он сидел мешковато, пояс был затянут чуть ли не под мышками.
— Явилась, — вместо приветствия бросила она, вытирая руки о подол. О мой подол. — А мы тут с Игорюшей с голоду пухнем. Работница!
Из квартиры пахло странно. Это была смесь запаха дешевого маргарина, валерьянки и чего-то едкого, вроде хозяйственного мыла, которое варят из собачьего жира. Запах моего детства, запах бедности и коммуналок, который я вытравливала из своей жизни годами дорогими диффузорами и кофейными зернами.
— Здравствуйте, Тамара Ильинична, — я аккуратно обошла её, стараясь не задеть. — Халат вам идет. Только он банный.
— Какой нашла! — фыркнула свекровь. — У тебя ж в шкафах черт ногу сломит. Никакой системы. Трусы рядом с носками, срам. Я там переложила всё, как у людей должно быть.
У меня похолодело внутри. Она рылась в моих вещах. Она трогала мое белье. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, но промолчала. Вдох-выдох. Я технолог. У меня авария на линии. Эмоции потом, сейчас — оценка ущерба.
Я прошла на кухню.
Моя кухня... Она больше не была моей. Столешница была заставлена банками, какими-то узелками, пакетами, перевязанными веревочками. Мой японский набор ножей был сдвинут в угол, а на разделочной доске (для хлеба! она резала на ней сырое мясо!) лежал огромный, страшный тесак с деревянной ручкой, который Тамара Ильинична, видимо, привезла с собой.
Игорь сидел за столом, втянув голову в плечи. Перед ним стояла тарелка с чем-то серым и дымящимся. Увидев меня, он дернулся, будто хотел спрятаться.
— Галочка, — промямлил он. — Мама вот... приехала. Помочь.
— Вижу, — кивнула я. — Приятного аппетита.
Я подошла к холодильнику, чтобы достать йогурт.
— Не трожь! — гаркнула свекровь, возникая у меня за спиной. — Холодильник я разморозила. Там лед был, сантиметр! Мотор же сгорит!
— Тамара Ильинична, это «No Frost», — устало сказала я. — Его не надо размораживать. Вы его выключили?
— Выключила! И помыла с уксусом. А то воняло химией какой-то. А продукты твои... — она поджала губы, выражая вселенскую скорбь. — Галя, ты чем мужа травишь? В колбасе — соя. В сыре — пальма. Я всё выбросила.
Я замерла. Рука так и не дотянулась до ручки дверцы.
— Что вы сделали?
— Выбросила! — гордо повторила она. — В мусоропровод. Игорюше я привезла нормальной еды. Курочку домашнюю, суповую. Синенькую, жилистую, зато навар какой! А не эти твои бройлеры на гормонах. Масло сливочное, на развес брала, желтое! Вот, на нём жарила.
Я посмотрела на сковороду. В ней плавало что-то, отдаленно напоминающее котлеты, погруженные в озеро кипящего жира.
— А я что буду есть? — спросила я, глядя прямо ей в глаза. Очки у неё были с толстыми линзами, один глаз немного косил, отчего казалось, что она смотрит мне в душу и мимо одновременно.
— А ты, милочка, на диете посидишь. Полезно. Вон, бока какие наела на своей «технологии». Женщина должна быть легкой, прозрачной.
Игорь уткнулся в тарелку, делая вид, что очень занят пережевыванием жилистой «домашней» курицы. Я слышала, как хрустят его челюсти.
— Ясно, — сказала я. Развернулась и пошла в спальню.
В спальне царил хаос. Мои вещи были вывалены из комода на кровать.
— Я тут сортировала! — крикнула вслед свекровь. — Зимнее — в пакеты и на антресоль! Зачем тебе летом шерстяные колготки под рукой?
Я молча сгребла свое белье обратно в ящик. Есть хотелось дико. Но еще больше хотелось убивать. Я взяла сумку, достала телефон и заказала доставку еды. Пиццу. Самую большую, с пепперони и двойным сыром. И колу.
Когда курьер позвонил в дверь, Тамара Ильинична чуть не перекрестилась.
— Это что? — она брезгливо ткнула пальцем в коробку.
— Это мой ужин, — сказала я, садясь за кухонный стол прямо напротив Игоря, который всё еще мучил куриную ногу. — Раз вы выбросили мои продукты, я питаюсь так.
Я открыла коробку. Аромат горячего сыра, базилика и острой колбасы заполнил кухню, вступая в конфликт с запахом прогорклого масла. Ноздри Игоря затрепетали. Он поднял на меня глаза побитой собаки.
— Галь... — сглотнул он слюну. — Дай кусочек?
— Игорек! — рявкнула мать. — Это отрава! Тесто — клейстер! Колбаса — бумага! Ешь натуральное!
Игорь поник и снова принялся пилить ножом резиновую птицу.
Я ела медленно, с наслаждением. Тамара Ильинична ходила вокруг, гремела кастрюлями, демонстративно громко вздыхала и комментировала каждое мое движение:
— Конечно, жевать-то не надо. Проглотила и всё. А желудок потом спасибо не скажет. Вот я в твои годы...
Вдруг она остановилась у раковины. Там стояла моя гордость — дорогая тефлоновая сковорода с каменным напылением, которую я купила месяц назад с премии. На ней ничего не пригорало, на ней можно было жарить без масла.
Сейчас она была покрыта черным нагаром.
— Вот, — назидательно сказала свекровь. — Понакупают сковородок модных, а отмыть не могут. Вся черная внутри! Срамота. Ничего, Галя, я тебя научу посуду беречь.
Она открыла шкафчик под раковиной, достала металлическую мочалку — такой жесткой спиралью можно было сдирать краску с танков — и банку с чистящим порошком «Пемолюкс».
— Тамара Ильинична, — голос мой дрогнул. — Не надо. Это специальное покрытие. Его нельзя...
— Не учи ученую! — отмахнулась она. — Покрытие — это грязь твоя вековая! Сейчас заблестит как у кота... глаза.
И прежде чем я успела вскочить, она с силой, с профессиональным остервенением советской уборщицы, провела металлической мочалкой по дну сковороды.
Хрррр-шкряб!
Звук был такой, словно ножом по стеклу. Или по сердцу.
Я увидела, как вместе с нагаром (которого там не было, это был цвет покрытия!) слезают серые стружки дорогого тефлона, обнажая дешевый алюминий.
— Вот! — торжествующе воскликнула она, нажимая сильнее. — Видишь, светлеет! А ты говорила — покрытие. Грязь это! Лень твоя!
Игорь перестал жевать. Он смотрел на маму, на сковороду, потом на меня. Он видел, как меняется мое лицо. Он знал этот взгляд. Это был взгляд, с которым я однажды уволила начальника смены за пьянство на рабочем месте. Без криков. Просто подписала приказ.
Я медленно встала. Взяла недоеденный кусок пиццы.
— Вы правы, Тамара Ильинична, — сказала я очень тихо. — Грязь надо счищать. До основания.
— Вот и умница, — она терла с таким усердием, что у неё тряслись щеки. — К утру вся посуда сиять будет. Я еще и духовку твою почищу, а то там стекло мутное. Ножом поскоблю, всё отойдет.
Я посмотрела на Игоря.
— Ты это видишь? — спросила я одними губами.
Он опустил глаза.
— Мама старается, Галь... Не начинай.
Я вышла из кухни. В груди клокотало что-то темное и горячее. Они уничтожали мой дом. Физически. Методично. С уверенностью в своей правоте. Моя сковорода была уничтожена. На очереди была духовка. Мои вещи перерыты. Моя еда выброшена.
Я зашла в ванную, включила воду, чтобы они не слышали, и позвонила сыну. Димка жил в другом городе, но он был единственным, кто мог меня понять.
— Мам, привет, ты чего так поздно?
— Дима, — сказала я, глядя на себя в зеркало. — Твоя бабушка здесь. Она чистит тефлон металлической щеткой. И папа ей помогает.
В трубке повисла пауза.
— Ох... — выдохнул сын. — Мам, беги. Или... или дай им волю. Пусть доломают всё.
— Что?
— Пусть доломают, мам. Папа же жадный. Когда он узнает, сколько стоят новые сковородки, которые бабушка "почистила", он сам взвоет. Не мешай им. Это диверсия. Потерпи пару дней.
Я положила трубку. Потерпеть? Смотреть, как варвары разрушают Рим?
С кухни донесся грохот. Что-то упало и разбилось.
— На счастье! — весело крикнула Тамара Ильинична. — Игорюша, неси веник! Это всего лишь какая-то плошка.
Я узнала звук. Это была моя любимая керамическая форма для запекания. Французская.
Я улыбнулась своему отражению. Улыбка вышла страшной, как оскал.
«Хорошо, — подумала я. — Вы хотите войны? Вы получите выжженную землю. Но восстанавливать её вы будете за свой счет».
Я вышла из ванной и направилась в спальню, где стоял мой ноутбук. Мне нужно было составить смету. Список инвентаря. И найти тот самый старый договор дарения на квартиру, про который Игорь, кажется, совсем забыл.
Но дойдя до двери, я услышала, как Игорь шепчет на кухне:
— Мам, а ты уверена, что в стиралку можно заливать "Белизну"? Галя говорила, там какие-то резинки...
— Ой, я тебя умоляю! — отмахнулась мать. — Хлорка всё отмоет! Плесени не будет! Лей, не бойся!
Я замерла. Стиральная машина. Моя новая LG с сушкой.
Если они зальют туда хлорку...