Лабиринты Рассказов

Дорога из деревни в город всегда казалась мне возвращением в реальность. Там — тишина, запах яблок и дымка из печки. Здесь — шум машин, лифт, соседи, спешка. Я уехала к маме всего на сутки. Помочь с огородом, отвлечься, выдохнуть. Максим остался дома — работа, отчёты, обычные будни. Когда я вернулась, было уже обеденное время. Я открыла дверь и почувствовала запах кофе и застоявшегося воздуха. Максим, как всегда, не проветрил. Ничего необычного. Если бы я знала, что через несколько минут разрушу собственный брак...

Я стою в прихожей и слушаю, как за входной дверью стихают шаги. Гудение лифта, лязг железной двери на первом этаже — и всё. Тишина. В моей руке — тяжелая связка ключей, на которой блестит новенький, только что выточенный ключ от верхнего замка. Знаете, в пятьдесят восемь лет начинать жизнь заново страшновато. Но еще страшнее — проснуться однажды утром и понять, что твой дом, твоя крепость, ради которой ты жила впроголодь и работала на полторы ставки, тебе больше не принадлежит. Что люди, называвшие себя твоей семьей, уже давно поделили твои квадратные метры в своих головах...

— Не смей кормить моего сына этим мусором! Голос Галины Васильевны разрезал уютную тишину кухни, как ржавый нож. Я даже не успела выпустить из рук кухонное полотенце, как она решительно шагнула к духовке, распахнула дверцу и голыми руками, презрев прихватки, вытащила стеклянную форму. Там, в золотистом масле, в окружении веточек розмарина и карамелизированных томатов черри, томилась отборная радужная форель. Я купила ее после тяжелейшей двенадцатичасовой смены, отдав половину аванса, просто чтобы порадовать мужа в годовщину нашего знакомства...

Колесико загрузки в банковском приложении крутилось слишком долго. Секунда, две, три. Обычно цифры появлялись сразу, грея душу: миллион двести, миллион двести пятьдесят... Моя маленькая дача у озера. Мой сосновый воздух. Мои стертые в кровь ноги на ночных дежурствах. Экран моргнул. Доступный остаток: 4 350 рублей. Я моргнула тоже. Потом еще раз. Перезагрузила телефон. Вышла на балкон, хватая ртом холодный осенний воздух. Ничего не изменилось. Цифры на экране были похожи на насмешку. Витя сидел на кухне и невозмутимо ел сырники, которые я пожарила утром перед сменой...

— Я твоего мужа тридцать лет кормила и лучше знаю, какую кашу он ест! — я довольно бесцеремонно отодвинула Лену от плиты, перехватив половник. Невестка замерла. В её глазах, обычно спокойных, как лесное озеро, плеснулось что-то темное. Обида? Злость? Мне было всё равно. Я смотрела в кастрюлю и сердце кровью обливалось. Господи, ну что это такое? Вода, бледные хлопья, ни соли, ни сахара, ни кусочка масла. Разве это еда для мужика? Олежка у меня всегда был крепким, румяным, а сейчас — кожа да кости...

— Мама, ты всё равно одна в трех комнатах путаешься, а нам с Димкой тесно, — Ира поставила чашку на стол с таким стуком, словно ставила печать на приговоре. Потом отвела взгляд, начала крошки со скатерти собирать. Нервничала. Значит, репетировала этот разговор. И не один день. Я смотрела на неё — на мою Ирочку, у которой уже морщинка меж бровей залегла, хотя ей всего двадцать восемь, — и чувствовала, как внутри, где-то в солнечном сплетении, разрастается холодный, липкий ком. Не обида даже, нет...

— Мы же свои люди, Наташ, ну неужели ты тарелки супа для родного племянника пожалеешь? — запричитала Лариса, моя золовка, буквально своим телом впихивая в нашу прихожую огромный, раздутый чемодан на колесиках. Я стояла в дверях, сжимая в руке кухонное полотенце, и чувствовала, как мой уютный, тихий вечер рассыпается в прах. За спиной Ларисы, переминаясь с ноги на ногу и уткнувшись в телефон, стоял Виталик. Ему двадцать семь, он на голову выше меня, но в этот момент он выглядел как переросток-первоклассник, которого мама привела на линейку...

Я поставила чашку с чаем на стол и тяжело выдохнула. За окном гудел город — машины, голоса, обычная суета рабочих дней. Раньше я не обращала на это внимания, а теперь этот шум почему-то успокаивал. Он напоминал, что жизнь идёт своим чередом, даже когда внутри всё напряжено. Телефон лежал рядом. Экран загорелся — сообщение от мужа. «Мама звонила. Просит приехать в субботу. Говорит, работы на даче много». Я закрыла глаза. В памяти сразу всплыли прошлые выходные. Опять дача. Опять одно и то же. Грядки, которые надо полоть...

Приезд родственников не был неожиданностью. За месяц до этого Андрей получил звонок от дяди. — Ну что, племянник, — бодро начал Николай Петрович. — Мы с Тамарой тут посоветовались… Надо бы в столицу съездить. И город посмотреть, и вас проведать. Говорят, вы квартиру новую взяли. Интересно же, как вы там устроились. Недельку поживём, не больше. Тон был таким, будто вопрос уже решён. Андрей после звонка долго сидел с телефоном в руках. Он прекрасно понимал, что отказать будет крайне сложно. Этот...

Дом, который они выбирали как место спокойной жизни, незаметно превратился в замкнутое пространство, наполненное запахом лекарств, влажных простыней и постоянного напряжения. Здесь больше не было тишины. Была пауза между стонами. Пауза между просьбами. Пауза между раздражёнными вздохами. Марина сидела за ноутбуком, глядя на экран, но не читала ни строки. Пальцы машинально нажимали клавиши, выводя бессмысленный текст. В голове работал другой счётчик — она считала не минуты, а ожидания. Она знала: в любой момент из соседней комнаты раздастся голос...

Утро в двухкомнатной квартире Ольги и Дмитрия всегда начиналось одинаково — словно по заранее прописанному сценарию. Будильник, сонное недовольство пятилетней Аленки, запах подгоревших тостов и вечная спешка. Но в этот понедельник всё было иначе. Воздух словно стал гуще. Напряжение чувствовалось даже в тишине. Ольга разливала кофе по чашкам и машинально прислушивалась к разговору мужа в соседней комнате. Дмитрий говорил по телефону с отцом. Тихо, сдержанно, будто боялся сказать лишнее. — Да, пап… я понимаю… — пауза...

Беременность у Марины была одной из тех, о которых потом говорят: «тяжёлая, но терпимая». С первого месяца её мутило по утрам, потом начались проблемы с давлением, ноги отекали так, что она с трудом надевала обувь. Врачи несколько раз пугали её словами «угроза» и «наблюдение», и Марина каждый раз выходила из кабинета, стараясь не показывать слёз. Она вообще старалась не показывать слабость. Даже мне. Зато её мать, Татьяна Викторовна, чувствовала себя в этой ситуации уверенно и почти вдохновлённо...