Лабиринты Рассказов

– Я тридцать лет отдала этой семье, – плакала мать. – А вы даже позвонить не можете. Это я говорила в пустую кухню. Телефон лежал на столе экраном вниз. Тёмный. Ни одного уведомления. Меня зовут Тамара. Мне пятьдесят восемь. У меня двое взрослых детей – Кирилл, тридцать четыре, и Света, тридцать. Мужа нет с девяносто шестого. Тридцать лет я поднимала их одна. Две работы, ночные смены на хлебозаводе, подработка уборщицей в школе по субботам. Я не жалуюсь. Я выбрала это сама. Но я не думала, что в пятьдесят восемь буду сидеть одна на кухне в день матери и разговаривать с холодильником...

– Сними кольцо, – сказала она. – Оно семейное, а ты нам больше не родня. Я сидела напротив и смотрела на её руки. Пальцы сложены на скатерти аккуратно, как у человека, который долго готовился к этому разговору. Рядом – свёкор. Рядом – деверь с женой. Рядом – муж. Алёша. Мой муж. Он не поднимал глаз от тарелки. Пять лет. Пять лет я ездила к ним каждые две недели. Готовила и везла. Улыбалась и убирала. Терпела и молчала. А он каждый раз смотрел в тарелку. Я посмотрела на кольцо. Золотое, с маленьким сапфиром...

– Ну тебе же всё равно некогда теперь, – сказала свекровь, и я сначала даже не поняла, о чём она. Я стояла в коридоре с Лёней на руках. Пять дней в роддоме, кесарево, шов тянет при каждом шаге. Лёня сопел у меня на плече – четыре килограмма сто граммов, и каждый из них давил вниз. Я хотела только лечь. Дверь в комнату, которую я восемь месяцев готовила под детскую, была открыта. Там горел свет. И пахло чужими духами – незнакомыми, сладкими, не моими. – Карина пока поживёт, – добавила Нина Павловна...

Я тебе не прислуга! – Это на месяц, – сказала Валентина Петровна, поставив три огромных клетчатых сумки прямо посреди моей прихожей. – Ну, может, чуть больше. До конца августа. Я смотрела на сумки. На три пары кроссовок у порога. На трёх детей, которые уже разбежались по квартире – старший Дима сразу к телевизору, средний Серёжа в кухню, восьмилетняя Катя куда-то в сторону моей спальни. – Валентина Петровна, – начала я. – Маринка, ну не смотри ты так! – она махнула рукой, будто я была несмышлёной кошкой, которую незачем слушать...

– Уберись хоть раз нормально, – поморщился Андрей, проводя пальцем по кромке полки в прихожей. – Мама бы такого никогда не допустила. Я стояла с тряпкой в руках. Только что три часа ползала по всей квартире – за диваном, под кроватью, в углах, куда он сам не заглядывает годами. Три часа. На коленях. И вот он нашёл пыль на полке. Я ничего не ответила. Повернулась и пошла на кухню. Семь лет я слышу про маму. Всё началось в первый же месяц после свадьбы. Мы с Андреем только въехали в нашу квартиру – двушку на пятом этаже, которую он получил от родителей в качестве свадебного подарка...

– Чего рожать, если денег нет? – сказал свёкор и поставил кружку на стол так, будто поставил точку в разговоре. – Мы вот в СССР как-то справлялись. Я стояла у плиты и мешала суп. Лёва спал в соседней комнате – восемь месяцев, четыре с половиной килограмма живого тепла. Три часа я готовила к этому воскресному обеду. Запекала курицу, чистила картошку, резала салат. Геннадий Петрович приехал в половину второго, разулся в прихожей, прошёл на кухню и с порога начал. Четыре года я слушаю это – с того самого дня, когда Артём привёл меня знакомиться...

Я подняла глаза. Восемь пар смотрели на меня. Муж изучал скатерть. Мы живём вместе с Валентиной Петровной уже четыре года. Она переехала к нам через три месяца после свадьбы – «временно, пока не продаст дачу». Дачу она не продала. Зато освоилась так, что я уже не всегда понимаю, чья это квартира. Поначалу я очень старалась. Готовила на троих каждый день, убирала по субботам, не включала телевизор после десяти. Думала – притрёмся. Думала – пройдёт. Не прошло. Претензии начались на третьей неделе...

– Ты на моего сына работаешь или нет? – прищурилась свекровь. – Я бы на твоём месте... Я поставила кружку на стол. Медленно. Потому что если бы я это сделала быстро – что-то бы произошло. Что-то, чего уже не отмотаешь. – Что – на твоём месте? – спросила я. Валентина Петровна поджала губы. Фирменный жест – как будто кто-то изнутри дёргает за нитку. Семь лет я смотрю на эти губы. Семь лет они что-то такое поджимают. – Я бы стыдилась, – сказала она. – Муж по двенадцать часов на заводе, а жена... – А жена что? Она не ответила...

— Не смей называть меня бабушкой, — прошипела она внуку. Кириллу было десять лет. Он стоял в коридоре её квартиры — в новых кедах, которые я купила специально накануне, чтобы не испачкать белый ковёр. В руках держал открытку. Рисовал её весь вечер: сначала карандашом, потом фломастерами, потом снова карандашом, потому что фломастер размазался. Буква "б" в слове "бабушке" получалась кривая — переделывал три раза. Я сидела рядом и не помогала. Он хотел сам. На открытке было написано: "Любимой бабушке...

– Ты ничего не добьёшься, – сказала мачеха в девяносто третьем. Зря она это сказала. Мне было шестнадцать. Я только что принесла домой пятёрку по математике – контрольная, весь класс срезался, я одна написала на отлично. Положила на стол, ждала. Отец ещё не вернулся с работы, в квартире было тихо, пахло жареной картошкой. Галина Петровна вышла из кухни, вытирая руки о полотенце, посмотрела на листок, потом на меня. Перстень с красным камнем – папин подарок ей на первый же Новый год – блеснул, когда она смахнула мою контрольную с края стола...

— Где мой ужин? Я уже сорок минут дома, а на плите пусто, — Павел бросил ключи на тумбочку, даже не взглянув на Елену. Елена только что закрыла ноутбук. Двенадцать лет она жила по этому графику: десять часов в офисе, два часа в пробках и еще четыре часа у плиты и со шваброй. Каждые выходные, все четыре раза в месяц, сценарий повторялся: он отдыхал от "тяжелого офисного дня", а она "просто сидела за компом". — Я заказала пиццу, Паш. У меня был годовой отчет, я закончила пять минут назад, — голос Лены звучал глухо...

Нина, которая пришла "на чай", замерла с чашкой в руках. Валя тогда ещё улыбнулась, как улыбаются женщины, которые уже научились глотать обиду не моргнув. Семь лет она так и жила: сглаживала, переводила в шутку, делала вид, что "ничего страшного". Хотя страшное было не в одном слове. Страшное было в том, что это слово она слышала не раз в неделю и не раз в месяц - минимум три раза в месяц, иногда чаще, почти по расписанию, как будто унижение в их доме было такой же обязательной процедурой, как мытьё посуды...