Знаете, какой звук самый страшный на свете? Не скрежет тормозов и не вой сирены. Самый страшный звук — это тихий, сухой шелест тетрадного листа, вырванного из середины, когда его кладут на кухонную клеенку.
Я тогда влетела в квартиру, как на крыльях. В одной руке — «Наполеон» из лучшей кондитерской, в другой — бутылка игристого, которое стоило как три моих обычных обеда. Мне тридцать пять, и сегодня я наконец-то пробила свой стеклянный потолок. Меня назначили начальником отдела логистики. Я хотела кричать, обнимать маму, планировать ремонт на даче, купить ей ту шубу, на которую она пять лет косится в витрине.
— Мам, танцуй! — крикнула я с порога, сбрасывая туфли. — Теперь заживем! Оклад повысили на сорок процентов, плюс бонусы!
Мама сидела на кухне. Спина прямая, как палка, губы поджаты в ниточку. Чайник даже не согрет. Она посмотрела на торт так, будто я принесла дохлую крысу, и медленно, не моргая, пододвинула ко мне тот самый листок в клеточку. Там, убористым почерком бывшей учительницы математики, были выписаны столбики цифр.
— Поздравляю, — сказала она голосом, от которого скисло бы мое дорогое шампанское. — Раз ты теперь богатая, пришло время платить по счетам. Ты должна отдавать мне половину зарплаты. Я тебя, Лена, для чего растила? Чтобы на старости лет копейки считать, пока ты шикуешь?
Улыбка сползла с моего лица, как плохо приклеенные обои. Я посмотрела на цифры. Это был не список покупок. Это был счет. За моё детство.
Часть 1. Холодный душ
Я стояла в дверях кухни, чувствуя, как коробка с тортом становится свинцовой. В воздухе пахло старой заваркой и валокордином — вечным ароматом маминых манипуляций. Но сегодня было что-то новое. В её глазах не было привычной жалобной тоски, только ледяной расчет.
— Мам, ты шутишь? — голос предательски дрогнул. — Какую половину? У меня ипотека, у меня машина в кредите, я Сашку в языковой лагерь хотела отправить...
Галина Петровна, моя мама, медленно сняла очки и начала протирать их краем халата.
— Ипотека у неё. А у меня, Лена, жизнь прошла. Пока я на двух ставках в школе горбатилась, чтобы тебе репетиторов оплатить, я себе колготки лишние не покупала. Ты думаешь, ты сама такая умная стала? Начальница... — она выплюнула это слово. — Это я тебя сделала. Это мои инвестиции. А инвестиции должны приносить доход.
Она ткнула пальцем в листок.
— Вот здесь, — её ноготь без лака царапнул бумагу, — музыкальная школа. Семь лет. Инструмент, ноты, взятки экзаменаторам. Итого по нынешнему курсу — около трехсот тысяч. Вот здесь — брекеты, которые ты носила в девятом классе. Знаешь, сколько я тогда недоедала?
Я смотрела на эти цифры и чувствовала, как внутри закипает что-то темное, горячее. Обида? Нет, это было сильнее. Это было ощущение предательства. Я ведь всегда была хорошей дочерью. Звонила каждый день, возила продукты по выходным, слушала её бесконечные монологи о соседях и давлении. Я думала, мы — семья. А оказалось, я — бизнес-проект.
— Мама, — я поставила торт на стол, стараясь не грохнуть коробкой. — Я не отказываюсь помогать. Я и так оплачиваю коммуналку и лекарства. Но пятьдесят процентов... Это грабеж.
— Грабеж? — она тихо рассмеялась, и этот смех был страшнее крика. — Грабеж — это когда ты забираешь у матери молодость, здоровье и перспективы, а потом приносишь ей торт и думаешь, что мы в расчете. Нет, милая. С этого месяца ты переводишь мне тридцать пять тысяч. Каждого пятого числа. Или...
Она замолчала, держа паузу, как великая актриса МХАТа.
— Или что? — спросила я шепотом.
Часть 2. Скелеты в шкафу
— Или я пойду к твоему начальству, — спокойно произнесла мама. — Расскажу, как ты бросила больную мать без средств к существованию. У нас город маленький, Лена, слухи быстро ходят. А еще у меня есть телефон тети Любы. Ты же знаешь, как она умеет раздуть пожар из искры. Через неделю вся родня будет знать, какая ты неблагодарная дрянь.
У меня перехватило дыхание. Тетя Люба — это наше семейное радио. Если она узнает, то через день мне будут звонить даже троюродные племянники из Саратова и стыдить. Для мамы общественное мнение всегда было важнее моего счастья. «Что люди скажут» — девиз нашего дома.
— Ты меня шантажируешь? — я опустилась на табуретку, ноги не держали.
— Я восстанавливаю справедливость, — отрезала она. — Ты посмотри на Люську из третьего подъезда. Дочка её в Турцию возит два раза в год. А я? Дача да поликлиника. Я тоже хочу пожить, Лена. Я заслужила.
Она подвинула ко мне калькулятор.
— Посчитай сама. Если не согласна с суммой, можем пересчитать с учетом инфляции.
Я взяла листок. Глаза бегали по строчкам. «Питание (усиленное) — 1998–2005 гг.». «Одежда (выпускной) — 2008 г.». «Нервные клетки (невосполнимый ресурс) — бесценно, но оценено в 5000 р/мес».
Это было безумие. Абсурд. Но в этом абсурде была железная логика обиженной женщины, которая вдруг поняла, что осталась одна. Я поняла: дело не в деньгах. Дело в контроле. Пока я была маленькой, она управляла мной страхом ремня. Потом — страхом не оправдать надежд. Теперь, когда я стала финансово независимой, она нашла новый поводок.
Я встала. Взяла сумку.
— Я не буду ничего считать сейчас, мама. Мне нужно подумать.
— Думай, — кивнула она, отламывая кусок от «Наполеона» прямо рукой, не дожидаясь ножа. — До пятого числа время есть. Но учти: счетчик включен.
Я вышла из квартиры, где пахло моим детством и моим рабством, и только в машине дала волю слезам.
Часть 3. Атака по флангам
Следующие три дня превратились в ад. Мама не звонила. Она действовала тоньше.
Утром во вторник мне пришло сообщение от двоюродной сестры: «Лен, привет. Мама звонила, плакала. Говорит, у тебя повышение, а у неё холодильник пустой. Ты бы хоть продуктов ей закинула, не по-людски как-то».
Я швырнула телефон на стол. Холодильник у неё был забит — я лично закупила все в воскресенье, перед тем как прийти с новостью. Она врала. Врала вдохновенно, делая из меня монстра.
На работе я не могла сосредоточиться. Цифры в отчетах расплывались. Я ловила на себе взгляды коллег — мне казалось, они уже всё знают. Паранойя накрывала с головой. Вечером позвонила крестная:
— Леночка, я понимаю, карьера, занятость... Но мать — это святое. Галина Петровна говорит, ты совсем её забыла. Может, тебе денег занять?
Я пыталась оправдываться, объяснять, что мама просто хочет отобрать половину зарплаты.
— Ой, да ладно тебе, — отмахивалась крестная. — Что там у пенсионерки за запросы? Лекарства да хлеб. Не жадничай.
Никто меня не слышал. Для всех она была святой мученицей-педагогом, поднявшей дочь в одиночку в лихие девяностые. А я — зажравшейся карьеристкой.
Я вернулась домой и достала старую коробку из-под обуви, которую забрала у мамы год назад якобы для разбора фотографий. Там, на дне, под черно-белыми снимками, лежали старые чеки. Мама хранила их всегда. Привычка бедного времени.
Я начала перебирать пожелтевшие бумажки. Вот чек на пианино. «Заря», б/у. Дата: 1999 год. Цена... Смешная по нынешним меркам. Но тогда это была её зарплата за три месяца. Я помню, как она кричала на меня, когда я не хотела играть гаммы: «Я ради этой рухляди недоедала, а ты?!».
Я плакала над этими чеками, но не от жалости к ней. А от жалости к той маленькой девочке, которая всегда чувствовала себя должницей. Я жила в кредит с рождения. И банк назывался «Мама».
Часть 4. Точка невозврата
Четверг. До «дня расплаты» оставались сутки. Я сидела на кухне своей ипотечной двушки и пила холодный кофе. Внутри что-то перегорело. Страх ушел, осталась звенящая пустота.
Я поняла: если я сейчас уступлю, это никогда не кончится. Сегодня — половина зарплаты. Завтра — она решит жить со мной. Послезавтра — запретит мне выходить замуж, потому что «мужик в доме — лишние расходы».
Я взяла лист бумаги и ручку. Если она хочет деловых отношений, она их получит.
Я начала считать. Не по её выдуманным тарифам, а по фактам. Я подняла выписки из банка за последние пять лет. Ремонт в её квартире. Новая сантехника. Операция на глазах (платная клиника, чтобы не ждать квоту). Ежемесячные переводы «на жизнь». Поездка в санаторий.
Сумма набегала приличная. Конечно, она не перекрывала «затраты на воспитание», но показывала, что я не неблагодарная свинья.
Но цифры не решат проблему. Ей не нужны деньги. Ей нужна я. Полностью. Растворенная в ней, зависимая, виноватая.
Чтобы победить в этой войне, нужно сделать то, чего она боится больше всего. Нужно перестать быть дочерью и стать... партнером. Холодным, расчетливым партнером.
Я открыла приложение банка. На накопительном счету лежали деньги, отложенные на отпуск — моя мечта увидеть Байкал. Сумма была внушительная. Я смотрела на кнопку «Перевести». Рука дрожала. Это была моя мечта. Но свобода стоит дороже.
Я нажала «Снять наличные» и заказала сумму в ближайшем банкомате.
Часть 5. Сделка
Пятница. Я пришла к ней ровно в шесть вечера. Без торта. Без продуктов. С кожаной папкой под мышкой.
Мама ждала. Стол был накрыт: скатерть, парадный сервиз. Она была уверена в победе. Она думала, я приползу извиняться и торговаться.
— Ну что, надумала? — спросила она, разливая чай.
Я молча открыла папку. Достала толстую пачку купюр. Пятитысячные, стянутые банковской резинкой.
Глаза мамы округлились. Она потянулась к деньгам, но я накрыла пачку ладонью.
— Здесь триста тысяч, мама.
— Это... это за что? — она растерялась. Сценарий пошел не по плану.
— Это первый транш. Погашение долга за музыкальную школу и брекеты. Как ты и просила.
Она улыбнулась, жадно глядя на деньги.
— Ну вот, видишь. Можешь же, когда захочешь. Я знала, что ты умная девочка.
— Подожди, — мой голос звучал чужим, металлическим. — В бизнесе есть правило: деньги в обмен на товар или услугу. Ты выставила мне счет за воспитание. Я его оплачиваю. Но с этого момента меняются условия нашего... сотрудничества.
Она замерла с чашкой у рта.
— Ты о чем?
— Раз наши отношения переведены в финансовую плоскость, они перестают быть семейными. Клиент не обязан любить банк. Банк не звонит клиенту в два часа ночи пожаловаться на давление. Банк не требует отчета о личной жизни.
Я пододвинула к ней деньги и положила рядом второй лист — уже мой.
— Это график выплат. Я буду переводить тебе фиксированную сумму каждый месяц. Но взамен — полная автономия. Никаких воскресных обедов. Никаких звонков без срочной необходимости. Никаких жалоб родственникам. Если ты нарушаешь условия — выплаты прекращаются. Это штрафные санкции.
Часть 6. Вакуум
В кухне повисла тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. Мама смотрела то на деньги, то на меня. В её глазах сменялись страх, гнев, недоумение.
— Ты... ты отказываешься от матери? За деньги? — прошептала она.
— Нет, мама. Это ты продала дочь за деньги. Ты сама выставила ценник. Я просто его оплатила.
Я встала.
— Деньги на столе. Следующий транш — пятого числа. Ключи я оставлю в прихожей.
— Лена! — она вскочила, опрокинув стул. — Лена, не смей! Ты не можешь так уйти!
— Могу. У меня оплачено.
Я вышла в коридор, обулась, положила ключи на тумбочку. Сердце колотилось так, что отдавало в виски. Мне хотелось вернуться, обнять её, сказать, что я пошутила. Но я знала: если вернусь сейчас — я проиграла навсегда.
Дверь захлопнулась. Я сбежала по лестнице, не дожидаясь лифта.
На улице я села в машину и заблокировала двери. Меня трясло. Я только что сиротой сделала себя сама. При живой матери.
Прошла неделя. Это была самая тихая неделя в моей жизни. Телефон молчал. Никаких смс, никаких звонков от тети Любы. Мама, видимо, никому не рассказала о моем ультиматуме. Ей было стыдно. Или страшно.
Я работала как проклятая, задерживалась допоздна, лишь бы не идти в пустую квартиру. Я чувствовала себя победительницей, но вкус победы был горьким, как полынь.
Я думала, она позвонит, начнет кричать. Но она молчала. И это молчание давило сильнее любых упреков.
Часть 7. Одиночество в сети
На десятый день я не выдержала. Я поехала к ней, но не зашла. Стояла под окнами, смотрела на свет на третьем этаже. Тень двигалась за шторой. Жива. Ходит.
Я увидела, как она вышла на балкон. Маленькая, ссутулившаяся фигурка. Она стояла и смотрела на улицу, словно кого-то ждала. В руках у неё ничего не было.
Вдруг мне стало страшно. А что, если она действительно потратит эти деньги? Купит ерунды, а потом будет голодать? Или, что еще хуже, просто сложит их в тот же «гроб», где лежали чеки, и будет чахнуть над ними, как Кощей?
На работе меня вызвали к директору.
— Елена Сергеевна, у вас все в порядке? Показатели отдела отличные, но вы выглядите... как будто не спите неделю.
— Все нормально, Петр Ильич. Семейные обстоятельства.
— Берегите себя. И... там к вам посетитель. На проходной. Без пропуска не пускают.
Я спустилась вниз. У турникета стояла мама. В своем старом пальто, хотя на улице уже было тепло. В руках она сжимала мою папку.
Охранник косился на неё с подозрением.
— Мама? Что случилось?
Она подняла на меня глаза. Они были красными и какими-то выцветшими. Впервые в жизни я увидела её не как грозного диктатора, а как очень пожилую, растерянную женщину.
— Лена, — тихо сказала она. — Забери это.
Она протянула мне папку.
— Что?
— Забери. Мне не нужны деньги. Я... я зашла в магазин, хотела купить... да неважно. Я поняла, что мне не с кем даже чаю попить с новым тортом.
Она шмыгнула носом, совершенно по-детски.
— Я не хочу быть банком, Лена. Я хочу быть мамой. Пусть плохой, пусть глупой, но мамой.
Часть 8. Новый договор
Мы сидели в ближайшем кафе. Папка лежала между нами, как неразорвавшаяся бомба.
— Я перегнула, — сказала мама, глядя в чашку с дешевым кофе. — Испугалась просто.
— Чего испугалась?
— Что ты теперь большая начальница. Что у тебя своя жизнь. Что я тебе больше не нужна. Соседки говорят: «Дети вырастают и бросают». А я подумала: если я буду требовать долг, ты никуда не денешься. Ты же у меня ответственная.
Она усмехнулась горько.
— Дура старая. Придумала, как дочь удержать. Рэкетом.
Я взяла её руку. Рука была сухая и холодная.
— Мам, я тебя не брошу. Никогда. Но я не могу быть твоей собственностью. И я не могу платить тебе за любовь. Любовь бесплатная. А помощь — это добровольно.
— Я поняла, — кивнула она. — Забери деньги. Пожалуйста. Они мне руки жгут.
Я достала из папки купюры.
— Давай так. Эти деньги мы не вернем в банк. Мы купим тебе путевку. В санаторий, в Кисловодск, о котором ты мечтала. На три недели. Подлечишь нервы, погуляешь.
— Дорого же... — по привычке начала она, но осеклась.
— Дорого, — согласилась я. — Но это подарок. Не долг, не откуп. Подарок. А когда вернешься, мы сядем и обговорим бюджет. Я буду помогать, но сумму определяю я. И никаких списков «за брекеты». Договорились?
Она помолчала, глядя на меня. Взгляд стал ясным, осознанным.
— Договорились, партнер, — она слабо улыбнулась.
Вечером я отвезла её домой. Мы не обнимались бурно, не рыдали друг у друга на плече. Между нами все еще была трещина, но мы начали строить мостик.
Когда я уходила, она не стала совать мне в карман банки с вареньем и не спросила, когда я приду в следующий раз. Она просто сказала:
— Позвони, как доедешь.
— Позвоню, мам.
Я вышла в прохладный вечерний воздух. Дышалось легко. В сумке лежала папка, но теперь там были не деньги, а рекламный буклет санатория «Солнечная долина».
Счет за жизнь был закрыт. Началась сама жизнь. Бесплатная, сложная, но моя. И в этой жизни у меня все еще была мама. Просто теперь мы обе стали взрослыми.