Анна снова набрала номер матери. Гудки шли, но трубку не брали. Она знала — её видят на экране, просто не хотят отвечать. Так продолжалось уже две недели. Две недели тишины, в которой она внезапно оказалась лишней в собственной семье. Всё началось с одного, на первый взгляд, обычного звонка.
Сестра, Марина, позвонила поздно вечером. Голос у неё был сдавленный, уставший, будто она не спала несколько ночей подряд. Марина говорила быстро, сбивчиво, словно боялась, что Анна перебьёт или откажет.
Она объясняла, что у них с мужем срочный проект, что няня внезапно попала в больницу, что маленькая Лизонька — год и месяц — требует постоянного внимания. Марина говорила и говорила, а потом, наконец, произнесла главное: попросила Анну приехать к ним хотя бы на неделю и посидеть с ребёнком.
Анна молчала, сжимая телефон в руке. Она любила племянницу. Но внутри у неё всё сжалось. Потому что этот отпуск она ждала целый год. Единственный за долгое время. Она работала бухгалтером в крупной фирме, где каждый день был одинаковым — цифры, отчёты, дедлайны и недовольное лицо начальника. Она выгорела настолько, что по утрам иногда просто сидела на краю кровати и не могла заставить себя встать.
Этот отпуск был её спасением. Она заранее купила билеты в Санкт-Петербург, забронировала маленький номер у канала, составила маршруты, мечтала просто ходить, смотреть, дышать и не чувствовать себя обязанной кому-то.
Когда Анна сказала, что не сможет приехать, в трубке повисла тишина. А потом голос Марины изменился. Он стал холодным.
Марина переспросила — правда ли Анна едет одна, правда ли в Питер. И тут же бросила фразу, которая ударила сильнее всего: «Ну конечно. Тебе же проще. Ты без детей».
Анна попыталась объяснить, что это не развлечения, а отдых, что она устала, что ей тоже тяжело. Но Марина уже не слушала. Она сказала, что всё понятно, что они справятся сами, и сбросила звонок.
На следующий день позвонила мать. Людмила Петровна не спрашивала — она обвиняла. Говорила, что в семье так не поступают, что Анна обязана помочь, что настоящий человек жертвует собой ради близких. Когда Анна впервые в жизни повысила голос и сказала, что не обязана ломать себя ради чужих ожиданий, мать холодно ответила, что тогда им не о чем разговаривать.
Отец молчал. Это было хуже всего.
Анна всё-таки поехала в Петербург. Она гуляла по улицам, сидела в кафе, заходила в музеи, смотрела на воду. Но радости не было. Каждый красивый момент сопровождался чувством вины. Её будто вычеркнули, и она это чувствовала кожей.
Вернувшись домой, она попыталась восстановить контакт. Отец коротко сказал, что они заняты. Мать не отвечала. Сестра прислала одно сообщение: «Всё нормально. Справились».
Через месяц отец пришёл к ней сам. Стоял на пороге с банкой вишнёвого варенья — её любимого. Он выглядел постаревшим, уставшим. Говорил осторожно, подбирая слова. Рассказал, что Лизонька заболела, что Марине тяжело, что они испугались — испугались, что Анна отдаляется от семьи.
Анна впервые за всё это время заплакала. Она сказала, что не отказывается от семьи, но не может жить только ради чужих потребностей. Что если не выбирать себя — она просто сломается.
Отец признал, что они были неправы. Что давили. Что видели только Марину и не замечали, как тяжело Анне. Он предложил приехать в воскресенье, пообедать всем вместе.
Анна согласилась. Она купила подарки, старалась сгладить углы. Но встреча вышла натянутой. Улыбки были фальшивыми. И когда Марина увидела дорогую сумку в пакете, её лицо исказилось.
Она сказала, что это подачка. Что сумка не заменит помощи. Что Анна думает, будто может откупиться. И швырнула подарок на пол.
В тот момент Анна поняла — её не простили. Её наказали. И никакие подарки этого не изменят.
Она подняла пакет, сказала одно резкое слово и ушла.
С тех пор они не общались. Мать несколько раз звонила и просила извиниться. Анна не стала.
Она впервые выбрала себя — и заплатила за это одиночеством. Но внутри неё было странное спокойствие. Потому что иногда отказ — это не эгоизм. Иногда это единственный способ не исчезнуть.
И если любовь требует, чтобы ты постоянно жертвовал собой — это не любовь. Это условие.