— Ты слишком стара для этого платья, сними и не позорь меня, — прошептал Анатолий, едва мы переступили порог ресторана.
Его пальцы, сухие и жесткие, больно сжали мой локоть. Я замерла. В нос ударил запах дорогих духов, жареного мяса и чужого праздника, но всё это мгновенно перекрыл ледяной холод, разлившийся внутри меня. Я чувствовала, как кровь отливает от лица.
А ведь ещё минуту назад я парила. Я чувствовала, как изумрудный шёлк струится по бедру, как открытые плечи ловят теплый свет люстры. Впервые за тридцать пять лет я купила то, что хотела я, а не то, что было «практично», «скромно» или «соответствовало статусу жены чиновника». Я смотрела на свое отражение в витрине и видела женщину, которая всё ещё может нравиться. Женщину, которая выжила в бесконечной гонке дежурств, воспитания детей и обслуживания его карьеры.
— Сними, — повторил он, не разжимая губ, с той самой «улыбкой для публики», от которой меня всегда бросало в дрожь. — Иди в туалет. Накинь шаль. Застегнись на все пуговицы. Ты выглядишь как... престарелая куртизанка. Люди смотрят.
Я огляделась. Люди действительно смотрели. Но в их глазах я не видела насмешки, пока он не произнёс это. Теперь же мне казалось, что каждый официант, каждая нарядная пара за соседним столиком видит не моё красивое платье, а моё унижение. Мои морщины, которые этот шёлк должен был скрасить, но теперь, по словам мужа, лишь подчеркивал.
— Я жду, Лена, — его голос стал тверже стали. — Не устраивай сцен. У нас юбилей.
Я выдернула локоть из его захвата. Медленно.
— Хорошо, — сказала я. Голос мой не дрогнул, и это удивило меня саму. — Я сейчас вернусь.
Я пошла к дамской комнате, чувствуя, как этот проклятый, восхитительный изумрудный шёлк обжигает кожу. Я шла и знала: назад, за этот столик, та Елена, которую он знал, уже не вернется.
ЧАСТЬ 1. ИЗУМРУДНЫЙ ПЛЕН
Зеркало в дамской комнате было огромным, в позолоченной раме, подсвеченное мягким, щадящим светом. Именно таким, какой любят женщины нашего возраста — он разглаживает тени под глазами и делает кожу моложе.
Я стояла, вцепившись руками в край мраморной раковины, и дышала так, будто только что взбежала на пятый этаж больницы с носилками. В зеркале отражалась высокая женщина с высокой прической. Изумрудное платье сидело идеально. Оно не было пошлым. Глубокий, благородный зеленый цвет оттенял мои глаза. Вырез «лодочка» открывал ключицы, но не показывал ничего лишнего. Ткань мягко облегала фигуру, которую я сохранила благодаря генетике и бесконечной беготне по отделению кардиологии.
— Слишком стара... — повторила я шепотом, глядя в свои глаза.
В углу туалета две молодые девушки, щебеча, поправляли макияж. Одна из них, с яркими стрелками на веках, поймала мой взгляд в зеркале.
— У вас потрясающее платье, — искренне сказала она. — Цвет просто бомба. Вам очень идет.
Я попыталась улыбнуться, но губы свело судорогой.
— Спасибо, — выдавила я. — Муж считает, что оно... слишком смелое.
— Ой, да ну их, этих мужиков, — фыркнула вторая, натягивая джинсы. — Им лишь бы в паранджу замотать. Вы выглядите по-королевски. Честно.
Они ушли, оставив за собой шлейф сладких духов и беззаботности. А я осталась наедине с эхом слов Анатолия. «Позоришь меня».
Тридцать пять лет. Рубиновая свадьба, кажется? Или коралловая? Я уже запуталась в этих камнях. Я помню, как мы познакомились. Он был амбициозным аспирантом, я — медсестрой, которая не спала сутками. Я гладила его рубашки, перепечатывала диссертации по ночам, экономила на колготках, чтобы купить ему приличный портфель. Я была его тылом. Его тенью.
«Лена, не смейся так громко, это вульгарно».
«Лена, не спорь при людях, ты подрываешь мой авторитет».
«Лена, этот цвет помады для молоденьких дурочек, сотри».
Он отсекал от меня куски год за годом. Сначала смех, потом мнение, потом вкусы. Я стала серой, удобной функцией. «Жена Анатолия Борисовича». И вот сегодня, в день юбилея, я решила взбунтоваться. Тихо. Просто купив платье, о котором мечтала. Платье за сорок тысяч рублей — половину моей зарплаты, которую я откладывала тайком полгода.
Я посмотрела на шаль, скомканную в моей сумочке. Черная, кружевная, "приличная". Если я надену её, я снова стану тенью. Анатолий кивнет, закажет вино, будет рассказывать о проблемах с тендерами в администрации, а я буду кивать и думать о том, не забыла ли я выключить утюг. И так пройдет еще десять, пятнадцать лет. Пока смерть не разлучит нас. Или пока он окончательно не превратит меня в мебель.
В груди кольнуло — профессиональная привычка отмечать симптомы. Тахикардия. Стресс.
Я открыла сумочку. Достала помаду. Не бледно-розовую, которую одобрил бы Толя, а ту, что шла в комплекте с моим новым "я" — насыщенную, винную. Я накрасила губы. Медленно, тщательно прорисовывая контур. Затем распустила волосы. Шпильки со звоном упали на кафельный пол. Тяжелая волна волос, в которых седина лишь добавляла серебра, упала на плечи, закрывая часть шеи, но делая образ диким, свободным.
Я слишком стара?
Нет, Толя. Я слишком жива.
Я вышла из туалета. Сердце колотилось где-то в горле, но походка была твердой. Годы работы в реанимации научили меня: когда страшно, делай вид, что знаешь, что делаешь.
Зал ресторана гудел. Официанты лавировали с подносами. Анатолий сидел за нашим столиком у окна, нетерпеливо постукивая пальцами по меню. Он даже не смотрел в сторону выхода из туалета, он был уверен: я вернусь "исправленной". Покорной.
Я подошла к столику. Он поднял глаза. Его брови поползли вверх, а затем сошлись на переносице в гневную складку. Он открыл рот, чтобы сказать очередную гадость, заметив распущенные волосы и отсутствие шали.
— Я же сказал... — начал он шипящим шепотом.
Я не дала ему закончить. Я взяла свой клатч со стола. Спокойно, без рывков.
— Ты прав, Толя, — сказала я. Громко. Отчетливо.
За соседним столиком замолчали.
— Что ты творишь? Сядь, — его лицо пошло красными пятнами.
— Ты абсолютно прав, — продолжила я, глядя ему прямо в переносицу. — Я слишком стара для этого. Я слишком стара, чтобы тратить остаток жизни на мужчину, который стесняется своей жены. На мужчину, который видит во мне только вешалку для своих комплексов.
— Ты пьяна? — прошипел он, озираясь по сторонам. — Замолчи и сядь!
— Я не пила ни капли. И я не сяду. Ешь свой стейк, Толя. Празднуй. У тебя отличная дата — тридцать пять лет тирании. Но банкет окончен.
Я развернулась. Мне казалось, что спина у меня сейчас вспыхнет от его взгляда. Я ждала, что он вскочит, схватит меня за руку, устроит скандал. Но он остался сидеть. Его страх «потерять лицо» перед публикой оказался сильнее страха потерять жену. Он просто сидел, багровый от ярости, и делал вид, что изучает винную карту.
Я шла к выходу через длинный зал. Стук моих каблуков казался мне грохотом. Швейцар распахнул передо мной тяжелую дубовую дверь.
— Хорошего вечера, мадам, — сказал он.
— Спасибо, — выдохнула я. — Он будет лучшим за много лет.
Улица встретила меня мелким, противным дождем. Тем самым питерским дождем, который пробирает до костей. Я стояла на крыльце ресторана в открытом платье, без плаща (он остался в гардеробе, номерок был у Анатолия, и черта с два я бы вернулась за ним). Капли падали на мои голые плечи, на изумрудный шёлк, но мне не было холодно. Меня колотил адреналин.
Я подняла руку, ловя такси. Мимо проносились машины, разбрызгивая лужи. В сумочке, словно бешеное насекомое, завибрировал телефон.
«Входящий вызов: Муж».
Я смотрела на экран. Один клик — ответить. И услышать поток грязи, угроз, требований вернуться и не позорить его перед мэром, который, оказывается, тоже ужинает в этом зале. Второй клик — сбросить.
Я нажала кнопку выключения звука. Телефон продолжал светиться в темноте, как маяк тонущего корабля.
Желтое такси притормозило у бордюра.
— Куда едем, красавица? — спросил пожилой водитель с усами, глядя на меня в зеркало заднего вида.
Я села на заднее сиденье, чувствуя, как мокрое платье липнет к спине. Куда? Домой нельзя — Толя приедет туда через час. К детям? Сын начнет читать лекции, дочь испугается.
— Прямо, — сказала я. — Просто поехали прямо. Я скажу, когда остановить.
Мы тронулись. Я стянула с безымянного пальца тонкое золотое кольцо, которое не снимала с 1989 года. На пальце осталась белая полоска кожи, незагоревшая и гладкая, словно шрам от долгого ношения кандалов.
Впереди была ночь. В кармане было четыре тысячи рублей и кредитка, которую он мог заблокировать в любую минуту. Мне было пятьдесят восемь лет. И я понятия не имела, как жить дальше.
Но я точно знала, как я жить больше не буду.
Я назвала таксисту адрес Веры. Вера Павловна, старшая медсестра травматологии, была моей подругой уже лет двадцать. Мы вместе пережили дефолт девяносто восьмого, когда зарплату выдавали спиртом и бинтами, вместе хоронили её мужа, вместе вытаскивали наших детей из подростковых передряг. Вера была единственным человеком, который не задавал лишних вопросов.
Пока мы ехали через мокрый ночной город, эйфория начала отступать, уступая место знобкой дрожи. В салоне такси пахло дешевым ароматизатором «елочка» и табаком. Я сидела, обхватив себя руками за голые плечи, и чувствовала, как изумрудный шёлк, который полчаса назад казался доспехами королевы, превращается в мокрую, холодную тряпку. Без пальто, без кольца, с разряжающимся телефоном.
Водитель молчал, только пару раз кинул на меня сочувственный взгляд через зеркало. Наверное, решил, что я сбежала от любовника или с неудачного корпоратива.
У подъезда Веры я расплатилась наличными. Четыре тысячи в кошельке. Это казалось огромной суммой в ресторане, но теперь, стоя перед домофоном под ледяной моросью, я понимала: это ничто. Это продукты на три дня. Или одна ночь в плохой гостинице.
— Кто? — хриплый голос Веры из динамика звучал как музыка.
— Это я, Ленка. Открывай.
Дверь запищала. Лифт не работал, и я тащилась на пятый этаж, чувствуя, как каблуки туфель, не предназначенных для хождения по заплеванным лестницам, подворачиваются на каждой ступеньке.
Вера открыла дверь в халате и бигуди. Она окинула меня взглядом — мокрые волосы, потекшая тушь, вечернее платье, дрожащие губы — и просто посторонилась.
— Заходи. Чайник горячий. Коньяк есть.
В её тесной кухне, пахнущей валерьянкой и сдобным печеньем, я наконец-то заплакала. Не красиво, как в кино, а навзрыд, размазывая косметику, с подвываниями. Вера молча поставила передо мной кружку с чаем, плеснула туда добрую порцию «армянского» и села напротив, подперев щеку рукой.
— Выгнал? — спросила она, когда я немного успокоилась.
— Сама ушла.
— Из-за чего?
— Из-за платья.
Вера подняла бровь, отпила из своей кружки и хмыкнула.
— Ну, значит, накопилось. Платье просто повод. Толик твой всегда был душным, Ленка. Я тебе это еще в восемьдесят девятом говорила, когда он тебя заставил юбку перешивать.
Я посмотрела на телефон. 24 пропущенных от «Муж». 5 пропущенных от «Сынок». И одно сообщение от Анатолия: «Вернись немедленно. Не делай из нас посмешище. Утром поговорим».
Ни «прости», ни «волнуюсь». Только приказ и страх за репутацию.
— Я не вернусь, Вер, — сказала я, глядя, как чаинки кружатся в кипятке. — Не могу. Физически не могу. Меня тошнит от одной мысли, что я снова увижу, как он поджимает губы, когда я громко смеюсь.
— Жить где будешь? — Вера всегда была практичной. Травматология учит цинизму и конкретике.
— Не знаю. Сниму комнату. Зарплата через неделю.
— Угу. А до зарплаты?
— У меня есть сбережения на карте. Немного, тысяч сто. На черный день откладывала.
— Ну-ну, — Вера вздохнула. — Ложись давай. Утро вечера мудренее. Я тебе диван постелила.
Я спала плохо. Мне снилось, что я бегу по больничному коридору в своем зеленом платье, а оно становится всё уже и уже, стягивает грудь, как корсет, и я не могу вдохнуть, а навстречу идет Анатолий в белом халате и говорит: «Мышечная дистрофия совести. Случай неоперабельный».
Проснулась я от запаха жареной яичницы. Спина ныла — диван у Веры был жестким. За окном висела серая пелена — типичное утро нашего города, когда небо словно лежит на крышах.
Первая мысль была панической: «Я опаздываю, Толе надо рубашку погладить!»
Вторая мысль ударила под дых: «Гладить некому. И нечего».
Я села на диване. Моё платье висело на спинке стула, выглядя нелепо и жалко при дневном свете. Пятна от дождя, подол забрызган грязью. Надеть его снова было невозможно.
— Встала? — Вера заглянула в комнату, уже одетая в форму. — Я тебе там спортивный костюм положила. Мой старый, но чистый. И кроссовки. У нас размер вроде один. На работу пойдешь?
— У меня смена, — кивнула я. Работа была единственным островком стабильности, который у меня остался.
Я натянула Верин велюровый костюм. Он был мне великоват и пах чужим стиральным порошком, но это было лучше, чем изумрудный шёлк.
— Спасибо, Вер. Я всё верну. И за еду, и за...
— Ой, заткнись, — отмахнулась она. — Вечером приходи. Ключи вот, запасные.
Я вышла на улицу. До больницы было три остановки на маршрутке. Телефон я включила только в транспорте. Поток уведомлений чуть не взорвал аппарат.
Сообщение от сына, Артёма: «Мам, ты где? Отец места себе не находит. У него давление! Ты что, с ума сошла? Перезвони немедленно».
Артём. Моя гордость. Моя боль. Он так похож на отца. Такой же правильный, такой же карьерист. Я всегда радовалась, что вырастила «настоящего мужчину», а теперь поняла, что вырастила копию Анатолия. Он не спрашивал: «Мама, как ты?». Он спрашивал: «Почему ты сломала папин комфорт?».
Я решила не звонить. Пока не готова.
У больничных ворот я зашла в кофейный киоск. Мне жизненно необходим был кофе. Крепкий, черный, без сахара.
— Американо, пожалуйста, — сказала я, доставая карту. Ту самую, на которую Анатолий перечислял деньги «на хозяйство» и где лежала моя заначка.
Я приложила пластик к терминалу.
Пик-пик. Красный свет.
— Не проходит, — скучающе сказала продавщица.
— Попробуйте еще раз, — сердце екнуло.
— Недостаточно средств, женщина. Или карта заблокирована.
Я стояла, глядя на терминал, и чувствовала, как щеки заливает краска. Он сделал это. Он заблокировал счет. Конечно. Счет был открыт на его имя, я была лишь держателем дополнительной карты. Моя «заначка», мои сто тысяч, которые я тайком переводила туда с премий, считая, что это наша общая «подушка безопасности»... Они были в его власти.
— Наличкой будете? — поторопила продавщица.
— Нет. Спасибо.
Я отошла от киоска. В кармане оставалось меньше четырех тысяч рублей бумажками. Зарплатная карта была дома, в тумбочке. Я оставила её там, когда меняла сумку перед рестораном.
Я была абсолютно, стерильно нищей.
В отделение я влетела за пять минут до планерки. Знакомый запах хлорки и лекарств немного успокоил. Здесь я была не «женой чиновника», здесь я была Еленой Викторовной, старшей медсестрой, которую боялись интерны и уважали врачи.
— Лена, ты чего в спортивном? — удивилась Танечка на посту. — У нас проверка сегодня из горздрава, забыла?
— Форма в шкафчике, сейчас переоденусь, — бросила я на ходу.
— Слушай, там к тебе сын пришел, — Танечка понизила голос. — В ординаторской ждет. Такой взвинченный.
Я замерла, не дойдя до двери ординаторской. Артём. Конечно, Анатолий отправил парламентера. Сам он слишком горд, чтобы бегать за женой по больницам.
Я глубоко вдохнула, нацепила на лицо маску профессионального спокойствия и толкнула дверь.
Артём стоял у окна. В дорогом пальто, с идеальной стрижкой. При виде меня его лицо исказилось гримасой, в которой смешались облегчение и брезгливость.
— Мам, ну слава богу. Ты что, в этом... ходишь? — он кивнул на мой мешковатый костюм.
— Здравствуй, Артём.
— Папа сказал, ты устроила истерику в ресторане. Сбежала. Телефон отключила. Мы всю ночь не спали! У него сердце, между прочим.
— У него нет сердца, Тёма, — тихо сказала я, проходя к своему шкафчику и доставая белый халат. — У него есть насос для перекачки крови.
— Прекрати! — Артём шагнул ко мне. — Что с тобой происходит? Климакс? Кризис жанра? Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? Жена уважаемого человека сбегает, как подросток, шляется где-то ночь... Папа готов простить, если ты сейчас же поедешь домой.
— Простить? — я развернулась к нему, сжимая в руках накрахмаленный халат. — Простить меня за то, что он меня унизил?
— Он просто сделал замечание! Ты действительно вырядилась не по возрасту, мам. Ну объективно. Ты же бабушка уже, у тебя внуки скоро будут... наверное. Надо же соответствовать.
Эти слова ударили больнее, чем блокировка карты. Родной сын. Плоть от плоти. Он смотрел на меня теми же глазами, что и Анатолий. Оценивающими. Холодными. Для него я тоже была функцией. Стареющей, слегка поломанной бытовой техникой, которая вдруг начала сбоить.
— Уходи, Артём, — сказала я.
— Что?
— Уходи. У меня работа.
— Я не уйду без тебя. Папа сказал привезти тебя. Он заблокировал счета, чтобы ты глупостей не наделала. Ты же без денег, мам. Куда ты пойдешь? К подружкам-алкоголичкам?
— Вон! — рявкнула я так, как кричу на санитаров, когда они роняют инструменты в стерильной зоне.
Артём отшатнулся. Он никогда не слышал от меня такого тона.
— Ладно, — он сузил глаза. — Ладно. Бесись. Но имей в виду: папа настроен решительно. Если ты не вернешься сегодня, он... он примет меры.
— Какие меры?
— Увидишь.
Он вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали пробирки на столе.
Я опустилась на стул. Руки дрожали. Мне нужно было работать. Нужно было расписывать график дежурств, проверять наличие медикаментов, ругаться с прачечной. Но я сидела и смотрела на свои руки без кольца.
«Примет меры». Что он может сделать? Развестись? Пусть. Отобрать квартиру? Она оформлена на него, как и дача. Машины у меня нет.
Дверь снова открылась. Я думала, Артём вернулся, но это был заведующий отделением, Петр Семенович. Он выглядел обеспокоенным.
— Елена Викторовна, можно тебя на минуту?
— Да, Петр Семенович, я уже переодеваюсь...
— Не в этом дело, — он мялся, отводя глаза. — Тут звонили... Сверху. Из администрации. Интересовались твоим... гм... психическим состоянием. Спрашивали, не замечали ли мы странностей, вспышек агрессии, провалов в памяти.
Земля ушла из-под ног.
Вот они, меры. Анатолий не просто лишил меня денег. Он начал уничтожать мою репутацию. Единственное, что у меня было своего — мою работу. Если меня признают нестабильной, меня уберут от лекарств, от пациентов. Меня спишут.
— И что вы ответили? — спросила я пересохшими губами.
Петр Семенович вздохнул и закрыл за собой дверь плотнее.
— Я сказал, что ты лучший сотрудник в этой богадельне. Но, Лена... Звонил лично замглавы района. Друг твоего мужа. Они намекали на принудительное освидетельствование. Сказали, муж очень беспокоится, говорит, ты опасна для себя.
Я засмеялась. Горько, страшно. Опасна для себя. Конечно. Женщина, которая решила стать свободной, смертельно опасна для системы, которую они строили годами.
— Спасибо, Петр Семенович, — сказала я, вставая и надевая халат. Белый цвет успокаивал. Это была моя броня. — Я вас поняла.
— Лена, если нужна помощь... — начал он.
— Нужна, — перебила я. — Мне нужен аванс. Наличными. Сегодня. И... мне нужно спрятать кое-какие документы.
В этот момент в коридоре послышался шум. Громкие голоса, топот. Кто-то кричал: «Где она? Пропустите!».
Я узнала этот голос. Это был не Анатолий. И не Артём.
Это была Марина, моя дочь. Которая должна была быть в Москве, за семьсот километров отсюда.
Дверь распахнулась. Марина стояла на пороге — растрепанная, с дорожной сумкой, глаза красные от слез.
Но смотрела она не на меня с жалостью, а назад, в коридор, с яростью.
— Только попробуйте подойти! — крикнула она кому-то невидимому.
Затем она повернулась ко мне.
— Мама, собирайся. Мы уезжаем. Сейчас же.
— Куда? — опешила я.
— Папа подал заявление в полицию. О твоей пропаже с намеком на деменцию. Сюда едет наряд, чтобы тебя "найти" и передать "опекуну". Мы должны исчезнуть до того, как они зайдут в отделение.
Петр Семенович, мой заведующий, оказался человеком, который помнит добро. В девяносто девятом я выхаживала его после инфаркта, буквально живя в палате, и он этого не забыл.
— Через переход, — быстро сказал он, хватая меня за плечо. — В терапевтический корпус, оттуда через хозяйственный выход прачечной. Там камера не работает, я заявку еще месяц назад подавал, но денег не дали. Идите. Я задержу их. Скажу, что ты ушла через пожарную лестницу на крышу курить.
Я даже не успела переобуться. Так и побежала в велюровых штанах Веры и белых медицинских сабо, сжимая в руке сумку. Марина тащила меня за руку, как маленькую.
Мы нырнули в подземный переход, соединяющий корпуса. Здесь пахло сыростью, старыми трубами и хлоркой. Мимо с грохотом проехала санитарка с тележкой грязного белья, даже не взглянув на нас. В этих больничных катакомбах жизнь текла по своим законам, параллельно парадному миру медицины.
— Машина за углом, во дворах, — бросила Марина, не сбавляя шага. Её каблуки гулко цокали по бетонному полу.
— Откуда ты здесь? — задыхаясь, спросила я. — Ты же должна быть на конференции...
— Артём позвонил вчера ночью. Сказал, что ты «слетела с катушек» и отец готовит «юридическую подушку». Я взяла первый рейс. Мам, быстрее!
Мы выскочили на улицу через заднюю дверь прачечной, прямо к мусорным бакам. Холодный воздух ударил в лицо, отрезвляя. Где-то у главного входа мигали синие маячки — полиция действительно приехала. Не санитары, а именно полиция. На «поиски пропавшего человека», который якобы не в себе.
Марина толкнула меня в неприметный серый «Солярис» — каршеринг. Как только я захлопнула дверь, она ударила по газам. Мы пропетляли дворами, выскочили на проспект и влились в серый утренний поток машин.
Только сейчас, когда больничные корпуса скрылись за панельными многоэтажками, я смогла выдохнуть. Руки тряслись так, что я не могла застегнуть ремень безопасности.
— Куда мы? — спросила я.
— На съемную квартиру. Я сняла студию на окраине, в Новых Черемушках. В гостиницу нельзя, там регистрация по паспорту, отец пробьет базу за полчаса. У него везде свои люди.
Я посмотрела на профиль дочери. Жесткий подбородок, сжатые губы, взгляд, прикованный к дороге. Она была так не похожа на меня. И так не похожа на отца. Она была сама по себе. Марина уехала из дома в восемнадцать лет, поступила в московский вуз и почти перестала общаться с отцом. Я всегда думала, что она просто неблагодарная. Теперь я понимала: она просто раньше меня увидела то, что я отказывалась замечать тридцать лет.
— Мам, ты понимаешь, что происходит? — спросила она, не поворачивая головы.
— Он обиделся. Он хочет меня проучить, — пробормотала я. — Запугать, чтобы я вернулась и извинилась.
Марина истерически хохотнула.
— Проучить? Мама, очнись! Он не обиделся. Он спасает свою шкуру. Ты для него сейчас — главный свидетель и главная угроза.
— О чем ты?
— Открой бардачок. Там планшет.
Я открыла. Достала тонкий гаджет.
— Включи. Пароль — мой год рождения. Зайди в папку «Документы».
Я сделала, как она сказала. На экране открылись сканы каких-то договоров, выписки из реестров, банковские счета. Много цифр. Очень много цифр.
— Что это?
— Это, мама, твое «приданое». Посмотри на владельца недвижимости.
Я пригляделась.
«Земельный участок, кадастровый номер... Собственник: Власова Елена Викторовна».
«Нежилое помещение, площадь 120 кв.м... Собственник: Власова Елена Викторовна».
«Счет в банке "Траст-Капитал"... Владелец: Власова Е.В.»
Я листала файлы, и холод, сковывающий меня с утра, превратился в ледяной панцирь.
— Я... я ничего этого не покупала. Я даже не знала, что это существует.
— Конечно, не знала. Он всё оформлял по генеральной доверенности. Помнишь, пять лет назад, когда ты ложилась на операцию по-женски, он подсунул тебе кучу бумаг? «Чтобы я мог решать вопросы, если что-то пойдет не так». Ты подписала.
— Да... Я думала, это согласие на медицинские вмешательства и доступ к счетам для оплаты ЖКХ...
— Ты подписала генеральную доверенность на управление имуществом и представление интересов. Он на тебя, мама, записал всё, что «нажито непосильным трудом» в администрации. Коммерческие помещения, землю под застройку, какие-то мутные фирмы-однодневки. Он чиновник, ему нельзя. А тебе — можно.
Машина встала в пробке. Марина повернулась ко мне, и я увидела в её глазах страх.
— Сейчас в администрации идет закрытая аудиторская проверка. Копают под его начальника, но зацепит всех. Если всплывет, что у жены скромного зама начальника департамента активов на полмиллиарда — он сядет. Но если...
— Если что? — прошептала я.
— Если жену признают недееспособной, — жестко закончила Марина. — Если у жены деменция, провалы в памяти, неадекватное поведение... То он — её опекун. И он может заявить, что ты, в своем безумии, набрала кредитов, накупила земли, влезла в аферы, а он, святой человек, ничего не знал и теперь разгребает. Он сделает из тебя козла отпущения, мамочка. Или овощ в частной клинике, где ты будешь подписывать всё, что ему нужно, пуская слюни.
Я выронила планшет. Он ударился о коврик машины с глухим стуком.
Всё сложилось. Пазл сошелся с тошнотворной четкостью.
Почему он так злился на платье? Не из-за приличий.
Я привлекла внимание. Я вышла из тени. Я показала характер.
Недееспособная кукла не должна носить платья с открытыми плечами и хамить мужу. Она должна сидеть дома, пить таблетки и кивать.
Вчерашняя сцена в ресторане была не причиной. Она была спусковым крючком. Он понял, что теряет контроль над своей «подставной фигурой». И решил действовать на опережение.
— Артём знает? — спросила я. Голос был чужим, скрипучим.
Марина помолчала, барабаня пальцами по рулю.
— Артём — его зам. Формально он чист, но он в системе. Конечно, он знает. Он поэтому и прибегал к тебе утром. Прощупать почву. Убедиться, что ты не понимаешь, чем владеешь.
Мой сын. Мой маленький мальчик, которому я лечила разбитые коленки, которого учила быть честным. Он готов был сдать мать в психушку, чтобы прикрыть финансовые махинации отца.
Мне захотелось открыть дверь и выйти прямо в поток машин. Исчезнуть. Раствориться в грязном снеге на обочине.
— Эй! — Марина резко схватила меня за руку. — Даже не думай. Не смей раскисать. Мы еще повоюем.
— Как? — я посмотрела на неё сквозь слезы. — У меня нет денег. Нет дома. Нет документов — паспорт остался в сумке, которую я забыла в ординаторской. Я по закону — владелица заводов и пароходов, а по факту — бомж в чужих штанах.
— Паспорт я забрала, — Марина похлопала по своему карману. — Танечка с поста передала, пока ты с заведующим говорила. Она хорошая девка. А деньги... Деньги — это пыль по сравнению с информацией.
Мы подъехали к унылой шестнадцатиэтажке на окраине города. Район новостроек, где деревья еще не выросли, а дома уже начали облезать. Ветер здесь гулял, как в аэродинамической трубе.
Квартира была пустой и гулкой. Дешевый ламинат, диван из ИКЕИ, запах пыли.
Я села на диван, не снимая куртки.
— Что мы будем делать?
Марина открыла ноутбук, который привезла с собой.
— Сначала — заблокируем его действия. Я юрист, мам, ты забыла? Я занимаюсь корпоративным правом. Мы отзовем доверенность. Через нотариуса. Прямо сейчас, онлайн, если получится, или найдем выездного, который не побоится.
— Он узнает.
— Конечно, узнает. В этом и смысл. Мы напугаем его. Но есть проблема.
Марина развернула ко мне экран ноутбука.
— Чтобы отозвать доверенность и начать распоряжаться "твоими" активами, нам нужен доступ к Госуслугам. Пароль ты, конечно, не помнишь?
— У меня он записан... в блокноте. Дома.
— Я так и думала. Восстановить доступ можно через телефон. Телефон у тебя с собой?
Я достала свой мобильник. Он был выключен.
— Включай. Только симку не вынимай пока. Нам нужно получить смс с кодом.
Я нажала кнопку включения. Экран загорелся.
И тут же телефон начал вибрировать, захлебываясь от входящих сообщений.
Среди угроз от мужа и уговоров от сына пришло одно странное сообщение. С незнакомого номера.
«Елена Викторовна, нам нужно встретиться. Это касается "Вест-Строя". Ваш муж перешел черту. Я могу помочь вам, а вы — мне. Не удаляйте это сообщение. Если вы в безопасности, напишите "Да"».
— Кто такой "Вест-Строй"? — спросила я, показывая экран Марине.
Марина побледнела.
— "Вест-Строй" — это фирма-конкурент, которую папа разорил три года назад, используя административный ресурс. Владелец, кажется, сел или сбежал за границу.
— И что мне отвечать?
Марина на секунду задумалась, прикусив губу. Её глаза хищно сузились.
— Если этот человек знает, что ты бежала... Значит, за нами следят не только люди отца. Это становится опасно, мам. Но... враг моего врага — мой друг.
Внезапно в дверь позвонили.
Звонок был резким, требовательным.
Мы с Мариной переглянулись. Никто не мог знать этот адрес. Квартира была снята на имя подставного лица, подруги Марины, час назад.
— Ты кому-то говорила? — одними губами спросила я.
— Нет. Никому.
Звонок повторился. А затем кто-то тяжелый навалился на дверь, и ручка начала медленно поворачиваться.
— Открывайте! Полиция! — раздался мужской голос. — У нас ордер на осмотр!
Марина захлопнула ноутбук.
— Черт. Геолокация. Ты включила телефон, и они нас засекли.
Она метнулась к окну. Десятый этаж. Бежать некуда.
— Мама, слушай меня, — она схватила меня за плечи, глядя прямо в глаза. — Ничего не подписывай. Молчи. Притворись, что тебе плохо. Падай в обморок. Тяни время. Я вытащу тебя. Слышишь? Я вытащу тебя!
Дверь содрогнулась от удара.
Я поняла, что у меня есть всего пара секунд. Я быстро набрала ответ на незнакомый номер: «Да». И нажала "отправить" за мгновение до того, как в квартиру ворвались люди в форме.
Меня не били. Меня не волокли в наручниках, как преступницу. Всё было гораздо страшнее — всё было вежливо.
В квартиру вошли двое полицейских и врач скорой помощи. Молодой парень с уставшими глазами сразу посмотрел на меня, оценил расширенные зрачки (адреналин), дрожащие руки и сбивчивое дыхание.
— Елена Викторовна? — спросил он мягко. — Ваш муж очень волнуется. Говорит, вы забыли принять препараты.
— Я здорова, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Это моя дочь. Мы просто...
— У гражданки явные признаки аффекта, — перебил меня один из полицейских, обращаясь к врачу. — Заявление от опекуна есть. Угроза суицида. Нужно госпитализировать.
Марина кинулась на них, как кошка.
— Какого опекуна?! Суда не было! Вы не имеете права! Это похищение!
Ее просто оттеснили к стене. Спокойно, профессионально.
— Девушка, не мешайте работе, или поедете в отделение за нападение на сотрудника, — бросил полицейский. — Маме вашей помощь нужна, а вы истерики закатываете.
Я встретилась глазами с дочерью. Вспомнила её слова: «Падай. Тяни время».
И я сползла по стене. По-настоящему. Ноги просто отказались держать тело, когда я увидела, как врач набирает что-то в шприц.
— Аминазин, — машинально отметила я, узнав ампулу. — Старая школа. Чтобы превратить человека в мешок с картошкой.
Укол в плечо был резким. Мир вокруг поплыл почти мгновенно. Последнее, что я видела — искаженное лицо Марины и то, как полицейский вырывает у неё из рук мой телефон.
Я очнулась в тишине.
Не в той тишине, которая бывает дома по утрам, и не в гулкой тишине больничных коридоров. Это была ватная, плотная тишина, пахнущая дорогим кондиционером и лавандой.
Я лежала на широкой кровати с ортопедическим матрасом. Белье было белоснежным, хрустящим. На стенах — обои приятного персикового цвета, на окне — плотные шторы.
Я попыталась встать. Голова кружилась, язык казался распухшим и не помещался во рту. Побочка от нейролептиков. Они меня накачали.
Я сползла с кровати и, держась за стену, подошла к окну. Отодвинула штору.
За стеклом был сосновый лес. Красивый, ухоженный парк с мощеными дорожками. Но на самом стекле не было ручек. И, присмотревшись, я увидела за тюлем изящную, кованую решетку, стилизованную под виноградную лозу. Красивая, прочная сталь.
Третий этаж. Внизу гуляли люди. В пижамах и халатах. Медленно, как сонные мухи.
Дверь в палату открылась бесшумно. Вошла женщина в бледно-голубом костюме. Не медсестра, а стюардесса бизнес-класса. Улыбка приклеена, глаза холодные.
— Проснулись, Елена Викторовна? Как самочувствие?
— Где я? — мой язык заплетался.
— В частном санатории «Серебряный бор». Анатолий Борисович позаботился о вас. У нас лучший уход, покой, свежий воздух. Вам нужно восстановить нервную систему.
— Я хочу позвонить дочери.
— Телефоны запрещены правилами распорядка, — улыбка не дрогнула. — Это мешает терапии. Вы здесь, чтобы отдохнуть от стресса внешнего мира. Завтрак вам принесут сюда. Доктор зайдет через час.
Она вышла, и я услышала характерный щелчок магнитного замка.
Я осталась одна. В золотой клетке.
Я — медсестра с тридцатилетним стажем. Я знала, что это значит. Это не государственная психушка, где можно пожаловаться комиссии или подкупить санитара водкой. Это частная тюрьма для богатых и их проблемной родни. Здесь диагнозы пишут под диктовку заказчика, а препараты подбирают так, чтобы пациент всегда был покладистым, но овощем не выглядел — на случай визита нотариуса.
Нотариус.
Вот зачем я им нужна живой и в относительном сознании. Подписи.
Я подошла к зеркалу над раковиной в углу. Из него на меня смотрела незнакомая старуха. Лицо отекло, под глазами мешки, волосы спутаны.
— Ну что, Лена, — прошептала я. — Поплакала? Пожалела себя? Хватит.
Я вспомнила слова Марины: «Ты — главный свидетель». И слова того незнакомца из смс: «Я могу помочь».
Если я буду биться в истерике, требовать адвоката, кидаться на персонал — я подтвержу диагноз. Меня заколют галоперидолом до состояния слюнявого идиота.
Моя единственная защита — мой профессионализм. Я знаю, как действуют лекарства. Я знаю, как обмануть врачей.
Через час пришел доктор. Импозантный мужчина лет сорока пяти, с ухоженной бородой и запахом дорогого табака. Бейджик гласил: «Главный врач, Бурский Игорь Владиславович».
— Доброе утро, Елена Викторовна. Как спалось?
— Тяжело, — честно сказала я, садясь на край кровати. — Голова болит. Сухость во рту. Что вы мне кололи?
— Стандартный седативный коктейль. У вас был срыв. Муж описал картину острого психоза. Бродяжничество, агрессия, дезориентация.
— У меня не было психоза. Я ушла от мужа.
— Конечно, конечно, — он кивнул, как кивают капризному ребенку. — И бредили заговорами, и считали, что вы владеете какими-то заводами... Это типично для вашего возраста и гормонального фона. Параноидальные эпизоды. Но мы это поправим.
Он сел напротив, положив ногу на ногу.
— Анатолий Борисович очень любит вас. Оплатил VIP-палату. Просил передать, что зла не держит. Он приедет сегодня вечером. Нужно будет уладить кое-какие формальности. Бумажные дела. Вы ведь понимаете, что в таком состоянии вы не можете управлять... ничем. Даже собой.
Он наблюдал за мной. Искал признаки бунта.
Я опустила глаза. Сжала руки в замок, чтобы скрыть дрожь.
— Я... я плохо помню вчерашний день, — тихо сказала я. — Всё как в тумане. Может, вы правы. Я действительно... устала.
Бурский расслабился. Удовлетворенно хмыкнул.
— Вот и славно. Критика к своему состоянию — первый шаг к выздоровлению. Я назначу вам легкие транквилизаторы. Таблетки принесет медсестра. Пейте при ней.
Вечером приехал Анатолий.
Он вошел в палату с огромным букетом белых роз. В том самом костюме, в котором был в ресторане. Выглядел он безупречно — свежий, подтянутый, скорбный.
— Леночка, — он положил цветы на тумбочку и попытался взять меня за руку.
Я не отдернула руку. Я позволила ему сжать мои пальцы своими сухими, холодными ладонями. Это стоило мне титанических усилий, меня мутило от его прикосновения, но я терпела.
— Как ты тут? — в его голосе было столько фальшивой заботы, что хотелось выть.
— Спокойно, — ответила я, глядя в стену. — Доктор говорит, мне нужен отдых.
— Именно! Отдых. Ты переутомилась. Эти твои дежурства, возраст... Ты напугала нас с Артемом. Марина, конечно, тоже хороша, подзуживала тебя. Но ничего. Мы всё исправим.
Он полез во внутренний карман пиджака. Достал папку.
— Лена, тут такое дело. Пока ты здесь лечишься, дела не ждут. Ты же, сама не зная того, числишься директором в паре моих проектов. Ну, ты помнишь, я говорил. Чтобы налоговая не придиралась. Сейчас там нужно срочно переоформить один участок земли. Под застройку. Иначе штрафы.
Он положил передо мной бумаги и дорогую ручку.
— Просто подпиши здесь и здесь. Это генеральная доверенность на управление долями в ООО «Вест-Капитал» и согласие на сделку. И я больше не буду тебя грузить этим. Лечись спокойно.
Я посмотрела на бумаги. Буквы прыгали перед глазами, но суть я уловила. Если я подпишу это — я отдам ему всё. И стану бесполезной. А бесполезных свидетелей, которые знают слишком много, долго не держат даже в таких санаториях.
Мне нужно было время.
Я взяла ручку. Моя рука затряслась. Сильно, амплитудно. Я не играла — тремор был настоящим, от нервов и химии, но я его усилила.
— Толя... я не могу, — я всхлипнула. — Рука не слушается. Глаза плывут. Я не вижу строчек.
— Ну соберись! — в его голосе прорезались привычные стальные нотки. — Просто черкни закорючку.
— Не могу! — я уронила ручку на пол. — Мне плохо. Тошнит. Доктор дал какие-то таблетки... Давай завтра? Пожалуйста. Пусть действие лекарств пройдет. Я всё подпишу, честно. Я просто хочу спать.
Анатолий смотрел на меня с подозрением. Но мой вид — растрепанной, жалкой тетки в казенной пижаме — убедил его. Я была сломлена. Куда я денусь из подводной лодки?
— Ладно, — он поднял ручку. — Завтра утром приедет нотариус. Я скажу врачам, чтобы с утра тебе не давали седативное. Будь готова. И, Лена... не дури. Если будешь умницей — через месяц поедешь домой. На дачу. Розы выращивать.
Он поцеловал меня в лоб — как покойницу — и ушел.
Как только дверь закрылась, я вскочила. Сна не было ни в одном глазу. Я выплюнула таблетку, которую прятала за щекой последние два часа (старый трюк, которому меня научил пациент-алкоголик десять лет назад). Горькая дрянь растворилась, обжигая десну, но в желудок не попала.
Мне нужно было связаться с внешним миром. Завтра утром — дедлайн. Если я подпишу, я труп. Если не подпишу — меня признают невменяемой силой комиссии, которую купит Толя.
Я начала обыскивать палату. Тумбочка, шкаф, под матрасом. Пусто. Ничего острого, ничего длинного.
В дверь постучали. Это был не обычный стук персонала — вежливый и короткий. Это было царапанье.
Дверь приоткрылась. На пороге стоял молодой санитар, который забирал поднос с ужином. У него было простое, рязанское лицо, широкие плечи. На бейджике имя: «Паша».
Он вошел, огляделся по сторонам, проверил коридор и плотно прикрыл дверь спиной.
Мое сердце ушло в пятки. Неужели Анатолий решил не ждать утра? Неужели он прислал кого-то, чтобы...
Паша подошел ко мне вплотную. Я отшатнулась к окну.
— Тише, Елена Викторовна, — прошептал он. Голос был серьезным, совсем не таким, каким говорят с психами. — У нас мало времени. Камеры пишут звук, но я включил глушилку на пять минут.
Он сунул руку в карман форменных брюк и достал маленький, кнопочный телефон. Дешевую «звонилку».
— Вам привет от «Вест-строя», — сказал он. — И от Марины Анатольевны.
Я чуть не упала.
— Вы... вы кто?
— Я здесь работаю. Но зарплату мне платит не Бурский. Слушайте внимательно. Завтра вас поведут на процедуры в семь утра, перед приездом нотариуса. В процедурном кабинете, в вентиляции, спрятан диктофон. Вы должны забрать его.
— Зачем?
— Затем, что Анатолий Борисович будет говорить с вами до нотариуса. Он будет угрожать. Он проговорится. Нам нужна запись. Его признание в том, что вы здоровы и он вас шантажирует. Это единственный способ разрушить его опекунство.
Он вложил мне в руку телефон.
— Здесь один номер на быстром наборе. Это адвокат. Но звонить только в крайнем случае, если почуете угрозу жизни. Спрячьте. Надежнее всего — приклейте пластырем к ноге, выше колена. Туда при обыске не лезут.
Он забрал поднос с нетронутой едой.
— И, Елена Викторовна... Съешьте что-нибудь. Вам нужны силы. Война только начинается.
Он подмигнул и вышел, снова превратившись в безмолвную тень.
Я стояла посреди люкса с кнопочным телефоном в потной ладони.
Страх исчез. На его место пришла холодная, злая ясность.
Анатолий думал, что запер меня в темнице.
Он ошибся.
Он запер меня в оружейной комнате.