Помню, с каким удовольствием в детстве я ходил с пацанами или с родителями в кино на индийские фильмы. Слоны, джунгли, за́мки, все поют, все танцуют, дерутся, стреляют, любят, ненавидят. Хорошие парни всегда побеждают, бедные и добрые всегда торжествуют над злыми и богатыми. Эти фильмы с удовольствием смотрели все: и бабушки, которые приводили в кино своих внучек, естественно, сами внучки, ведь там что ни фильм, то про любовь, и матерые мужики с большими животами, золотыми зубами и партаками на огромных волосатых руках, и обычные обыватели нашей большой и необъятной страны. Сказка с экрана завораживала всех, независимо от возраста и количества ходок. Индийское кино сильно отличалось от нашего, тогда еще советского, идеологизированного, загнанного в рамки. К слову, нужно отдать должное советским режиссерам, потому как даже в таких условиях, они протаскивали на экран в обход цензуры вечные ценности и делали это очень тонко. Гении, одно слово.
Что же до индийского кино, то с экрана, помимо наивных историй, все видели другой, яркий, красочный, сказочный мир. Ощущение того, что где-то есть мир без очередей, одинаковых болоньевых курток и убогой мебели, завораживало и восхищало. И дело не в том, что всем сразу хотелось в Индию, в красивую, яркую жизнь. Просто магия кино давала понять, что мир большой и разный.
Тот же самый волшебный эффект в конце восьмидесятых на закате СССР имел сериал «Рабыня Изаура». Мир колониальной Бразилии, душещипательная история о рабыне, которую безответно любил, а позже отчаявшись, стал домогаться и строить ей всякие козни хозяин плантаций и него//дяй дон Леонсио, собрала у телевизоров и старых и малых. Эффект был оглушительный. Сериал смотрели все, а следующие десять лет свои дачи, огороды и садовые участки добрый российский народ называл фазендами.
Чуть позже зарыдали «Богатые», потом началась «Санта-Барбара». Телесериалы вошли в нашу жизнь основательно и, наверное, к моему большому сожалению, надолго. Почему к сожалению? Сейчас расскажу.
Дело было в армии. Я служил, не тужил и ждал дембеля. За плечами было почти два года службы, две командировки в Чечню, ранение, госпиталь, возвращение в родную часть, но это всё было уже неважно, служить оставалось всего пару месяцев. Как и положено, нас, дембелей, да еще и «чеченцев», настоящих псов войны, а было нас человек тридцать, уже не ставили в наряды, не напрягали по службе и вообще армейским уставом не докучали. Но от этого жизнь в казарме менее невыносимой не становилась. Мы спали, ели, ходили в тренажерный зал, иногда по инерции гоняли молодых и, конечно же, мечтали и строили планы на жизнь. Будущее пьянило, но до него еще надо было дожить.
Последние два месяца в армии были самые тяжкие. Время тянулось. Оно просто встало, по крайней мере, нам так казалось. Жуть, как хотелось домой, к родителям, к любимым девчонкам, к друзьям, к нормальной жизни. Было ощущение, что эти два месяца не кончатся никогда.
Внешне эта борьба с самим собой практически ни у кого не была видна. Со своими демонами все боролись внутри и отлично справлялись. Кроме Птицы.
У Птицы, Сереги Журавлева, деревенского здоровенного парня, характер и так-то был не сахар, добавьте к этому контузию, а тут еще такой нервяк и напряг. Все его нервные срывы, естественно, отражались на молодых. Птица дедовал так, как будто с этими молодыми нам еще служить года два, и чтобы власть в роте не поменялась, их необходимо было загнобить и задушить именно сейчас, пока они еще молодые, желторотые и несмышленые солдаты.
Вообще дембеля молодых солдат не видят в упор. Дембеля уже всеми мыслями и помыслами дома. И духи, или салаги – во всех войсках молодежь называют по-разному – им уже не интересны. Пройденный этап.
Именно так рассуждал я и весь наш призыв. Но у Птицы было свое видение процесса. К тому же молодым Птица люто мстил за то, что мы воевали на Кавказе, а новый призыв в это время сидел дома и ел мамкины пирожки, хотя, в том, что молодых не было с нами в Чечне, их вины никакой не было. Они не гасились от армии и не прятались от войны, а пришли служить тогда, когда их призвали. Но Птицу это мало волновало.
Мы уже жили не по распорядку, соответственно, спали сколько хотели и делали, что хотели, насколько это позволяли армия и казарма. Выспавшись днем, Птица ночью мог для молодого пополнения устроить Олимпийские игры. За ночь в общей сложности молодой призыв мог по три тысячи раз присесть и по тысячи раз отжаться – каждый. Когда мы были молодыми, нас тоже качали, но счет шел на сотни, а не на тысячи.
Или, посмотрев днем по телеку какой-нибудь боевик, после отбоя Птица мог вооружить человек шесть духов швабрами, вениками, мётлами или черенками от лопат, и сказать: «Нападайте, бейте!» Молодые, естественно, впадали в замешательство. Как это? Разве можно взять! и ударить!! дембеля!!! Да еще и «чеченца»!? Мы, двадцатилетние ветераны, участники боевых действий на Северном Кавказе, были на особом счету в полку и у солдат. Нас тупо боялись и никто не хотел с нами связываться. В том числе и офицеры, которым посчастливилось избежать войну в Чечне. Они понимали, что в случае какой-нибудь несправедливости или глупой уставщины выхватить от нас можно было на раз-два. Поэтому никаких трений у них с нами не возникало. Для них нас словно в части и не было.
Другое дело, когда мы виделись с нашими боевыми офицерами, отцами-командирами. Все знали, кто чего стоит, поэтому кроме уважения и преданности без лести мы ничего иного друг к другу не испытывали. После командировок боевое братство в частях появлялось и складывалось само собой, и именно поэтому, когда шла вторая Чеченская компания, дембелей, даже на день не задерживали в частях, а тут же увольняли в запас. Если служить оставалось еще добрых полгода, бойцов всё равно отправляли по домам. Делалось это из опыта первой Чечни, чтобы в подразделениях молодняк не страдал от понюхавших порох и хлебнувших на войне через край молодых ветеранов.
Офицеров, которые прошли Чечню, из своих насиженных частей переводили в другие округа и гарнизоны, потому что воевавшие вместе люди, помазанные кровью не только врага, но и своей собственной, сбивались в «стаи», имели своё мнение, часто не совпадавшее с начальством, поддерживали друг друга и очень жестко могли отреагировать на несправедливость или беззаконие со стороны командования по отношению к любому из своих собратьев по оружию…
Поэтому, стоя вокруг Птицы со швабрами и черенками, духи не двигались с места и не торопились бить Птицу. Птица заводился, орал, бесился и начинал их просто выносить, по одному, каждого, иных, самых нерасторопных, отправляя в нокаут.
Короче, лютовал Птица знатно. Когда шум от Птицы начинал мешать спать уже нам, дембелям, мы его тормозили и для молодых наступали несколько часов рая.
Главным нашим развлечением в то время был телевизор, который мы смотрели в «комнате досуга личного состава». Каждый вечер там был аншлаг, а переаншлаг, когда после новостей, уже не помню, по какому местному каналу, шел французский молодежный сериал «Элен и ребята». У нас своей жизни не было, поэтому все мы жили событиями и перипетиями, влюбленностями и отчаяниями Элен, её подруг и друзей-студентов.
Птица был по уши влюблен в героиню по имени Линда. По сюжету она была фотомодель, которая приехала из Австралии учиться и работать в Париж. Выглядела эта Линда шикарно – грудастая высокая блондинка с длинными волосами. При Птице за мысль об этой блондинке можно было получить в дыню. Естественно, когда начинался эпизод с Линдой, Птица просто каменел от концентрации, молодые опускали глаза, ибо не дай Бог, Птица бы заметил, что на его девушку кто-то пялится, ну а мы, без пяти минут гражданские, начинали переглядываться и втихаря угорать над Птицей.
Птица не пропускал ни одной серии. Смотрел вечером и обязательно повтор утром.
Однажды ночью, уже засыпая, я почувствовал, что меня кто-то трясет за плечо. Я вмиг напрягся. Если дембеля кто-то беспокоит после отбоя, значит, что-то случилось. Открываю глаза и вижу, что у моей кровати стоят два духа. Краснея, запинаясь, волнуясь и с трудом подбирая слова, они мне объяснили, что в очередной серии «Элен и ребята» Линда впервые с кем-то вступила в интимные отношения.
Я вмиг все понял.
– Птица знает? Он вечером серию смотрел? – коротко спросил я.
– Никак нет, он со старшиной в город ездил зуб вырывать, – обреченно ответил кто-то из молодых.
– Бог мой! Еще и зуб!? Все ясно парни. Ложитесь спать, я разберусь.
Они ушли, а я встал, оделся и пошел будить Птицу. Смех смехом, а у парня трагедия, любимая девушка изменила. Знала бы эта Линда, когда ложилась в койку, во что выльется её флирт нашим молодым! Ведь Птица по-любому утром посмотрит серию и тут такое начнется!
В общем, все это шутки конечно, но мне предстоял очень серьезный разговор с Птицей. Я его разбудил, дневального отправил, чтобы он принес нам чаю, сели мы с ним в комнате «досуга», закурили (я и не курил, но ради такого дела пришлось), и все ему объяснил, дескать, не переживай Серега, ты здесь, она там, в Париже, если ни этот, то все равно бы какой-нибудь другой у нее появился. Ты, короче, Серега не расстраивайся, ты парень видный, все у тебя еще будет, служи спокойно и не о чём плохом не думай.
Я при полной памяти и в сознании, живому, почти нормальному человеку объяснял, что любовь (к девушке из телевизора) зла, и в жизни все бывает, трудности и неудачи нас только закаляют.
Короче, Кафка с Маркесом отдыхают…. Фантасмагория и сюр... А все из-за того, что парень свою жизнь заменил сериалом. Не от хорошей жизни, конечно, от безнадеги. Два года в сапогах, поверьте, это заслуживает уважения. А в девяностые и сострадания: развал страны, армии, в частях голод и махровая дедовщина, повсюду бардак, а еще добавьте Чечню, где геройски воевали и гибли молодые пацаны, которые отстояли, несмотря ни на что, неделимость России…
С горем пополам я Птице все объяснил, инцидент был исчерпан. Молодые меня тогда сильно благодарили и вот после этого случая, я и задумался: что же это такое – телесериалы?! Есть, конечно, и хорошие, никто не спорит, но, в отличие от книг, которые учат и воспитывают, тренируют мозги, развивают память и воображение, телесериалы замещают людям жизнь, точнее, заполняют ее отсутствие. По количеству телесериалов в программе ведущих национальных телевизионных каналов можно судить о благополучии страны, её благосостоянии и уровню образования нации. А у нас их, увы, много. Чересчур много.
В свое время, когда Наполеон подошел к Москве и с холма увидел невероятное количество куполов Первопрестольной, он сказал, что по количеству церквей можно судить об отсталости народа. Но с Наполеоном я бы поспорил. Количество церквей говорит не об отсталости народа, а о его доброте и духовности. О его духе и духовитости. Сколько воин Россия выиграла, не потеряв лица и не уронив чести Русского воина, скольких захватчиков прогнала! Был бы Наполеон поумней, постоял бы на подступах к Москве, полюбовался с холма золотыми куполами церквей на фоне ясного голубого неба, задумался и пошел бы восвояси. Целей бы был.
1996
Продолжение здесь Начало публикации здесь
Tags: Проза Project: Moloko Author: Ашихмин Олег
Другие истории этого автора здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь и здесь