Рождение либеральной России в киноотражении
Введение к циклу статей о российских фильмах 1991-93 гг.
Вначале было… нет, не слово («перестройка», «гласность», «новое мышление» и какое угодно ещё). Вначале был хаос. Конечно, не тот величественный Хаос, почитаемый древними греками в качестве божественной силы Вселенной, а обычная мешанина чувств, мыслей, желаний, оценок и т. п., в какой живёт большинство обыкновенных людей – не слишком образованных, не занимающихся рефлексией и не обладающих навыками структурирования сознания. Таким структурированием в эпоху СССР занималась советская власть в лице своего государства и надгосударственной Коммунистической партии, но когда эта власть сдулась по причине внутреннего разложения и перестала выполнять свои основные функции, сдерживаемый семьдесят лет хаос выплеснулся наружу и затопил страну. Жажда личного обогащения, частной собственности и вообще личного самоутверждения во всех прочих формах порвала удила, разрушила партийные прерогативы, железный занавес, Берлинскую стену и все остальные границы и вывела нас в открытый космос. Точнее, нам казалось, что это прекрасный космос – безграничное пространство свободы и личного развития. На деле космос оказался огромным пустым пространством, в котором летали опасные объекты и существовали непонятные гравитационные поля и страшная радиация. Осознание того, что мы, вероятно, поспешили с выходом в это пространство без надёжных защитных скафандров, пришло гораздо позднее, а поначалу была эйфория. Казалось, что мы теперь можем всё, что любые наши желания могут удовлетворяться, мечты – исполняться, цели – достигаться. Но были ли они, цели-то? Если говорить не о частных целях вроде захвата заводов, нефтегазовых месторождений и прочих ресурсов огромной богатой страны, а об общей для всех нас цели? Не было ли построение коммунизма последней такой целью, выхолостившейся уже в 1960-х? А без цели, друзья, торжествует хаос. Как человек, не имеющий цели, делается зависимым от постоянно меняющихся настроений, ощущений, побуждений и т. п. и, в сущности, уже не принадлежит самому себе, становясь игрушкой сиюминутных колебаний, так и общество без цели превращается в конгломерат множества личностей, тянущих каждая в свою сторону и преследующих исключительно собственные маленькие интересы. Само по себе такое состояние общества никак не может быть целью, но либеральные деятели, взошедшие на публичную трибуну в конце 1980-х, убеждали нас в обратном.
Перемены, случившиеся с нами с приходом 1990-х, были резкими. И дело даже не в разрушении СССР, либерализации цен, потоке дешёвого импорта и ваучерной приватизации. Важнейшие перемены произошли в нашем сознании, мироощущении, восприятии себя и окружающих. Мир вокруг нас перестал быть простым и понятным, стабильным и надёжным. В этой внезапно возникшей новой реальности приходилось полагаться только на самих себя, учиться не доверять никому и личные интересы ставить выше всего остального. У некоторых (тех самых, кто выдвинулся во время так называемой «перестройки») это получалось прекрасно, но у большинства, не расставшегося ещё с ценностями ушедшей эпохи, дело было плохо. Не умели люди, воспитанные советской системой, самостоятельно строить свою жизнь, пробиваться через толпу жаждущих и отстаивать свои права и интересы. Но свободы, самостоятельности и личного самоутверждения они хотели не меньше, чем пионеры наступающего либерализма, и отсюда возникло противоречие. Жажда свободы и фактическая вседозволенность столкнулись с привычной уверенностью, что ответственность за твою жизнь и судьбу несёт кто-то другой – большой, знающий, сильный (такой, как партия, государство, армия, ведомство или просто коллектив). Волна вожделенной свободы столкнулась с волной традиционной зависимости, и закрутился вихрь противоречивых мыслей, желаний и надежд. Этот шторм разбил в щепки и раскидал в стороны наши привычные и казавшиеся такими очевидными и отчётливыми представления об устройстве мира, критерии и оценки людей и событий. Оказавшись в большом, чужом и безразличном к нам мире, мы как будто родились заново и, подобно новорождённому, издали крик. Крик боли, беспомощности и отчаяния. Крик одинокого и ничего не понимающего существа, чьей-то злой волей заброшенного в это страшное бесприютное место. То, что западные люди прошли в начале столетия, прочувствовали и осознали в философии экзистенциализма и эстетике абсурда, бывшие советские люди открыли для себя только в конце этого безумного века. Видимо, этот хаос был неизбежен, через него нужно было пройти. Жизнь в этом хаосе, любые попытки сохранить себя и как-то упорядочить среду своего обитания с точки зрения здравого смысла воспринимались как абсурд. Но отказаться от здравого смысла было никак нельзя, это вело бы к опасной утрате элементарных ориентиров в реальности (то есть к сумасшествию).
Давайте вспомним, как мы воспринимали отечественные фильмы конца 80-х – начала 90-х, которые были так не похожи на простые, понятные, светлые и гуманистические киноленты недавней советской эпохи. С одной стороны, это была та сермяжная правда жизни, по которой мы так изголодались и которую нам не показывала мудрая партия, берегущая наши невинные чувства. С другой стороны, эта была хотя и реальная, но самая неприглядная, низменная и даже отвратительная сторона жизни, созерцать которую было неприятно, а смакование её представлялось если не очернительством, то во всяком случае явным излишеством. Именно тогда родилось понятие «чернуха» (очевидно, по аналогии с «порнухой»). Запретные плоды сладки лишь поначалу, но в большом количестве они кажутся кислыми и невкусными. И что следует за срыванием запретного плода, также хорошо известно: «проклята земля за тебя; со скорбью будешь питаться от неё во все дни жизни твоей; терния и волчцы произрастит она тебе; и будешь питаться полевою травою; в поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься» (Быт. 3, 17-19). Уйдём от искушения расставить все точки над «ё» и определить, кто в нашей «перестройке» был Адамом, кто Евой, а кто змеем, который «хитрее всех зверей полевых». Займёмся выбранной нами темой постперестроечного кино, в котором, как представляется, максимально отчётливо запечатлён весь ужас нового бытия, когда человек оказался в абсурдном мире и не знал, что ему делать со своей жизнью, но также ясно видны попытки человека справиться с напастью, отделить зёрна от плевел, осознать свои преимущества и отказаться от дьявольских соблазнов. После вала чернухи, залившей в конце 1980-х годов как отечественный кинематограф, так и сознание вчерашних добропорядочных советских граждан, внезапно превратившихся в стихийных антикоммунистов, наступило – нет, не просветление, до которого было ещё далеко, – а некое затишье, безвременье, когда ввиду резкого сокращения финансирования количество выпускаемых фильмов значительно сократилось, но также снизилась и тенденциозность подачи материала и в произведениях киномастеров стали заметны попытки осмысления произошедшей катастрофы. Разумеется, эти попытки были очень разными, велись с разных идейных позиций и с разной степенью успеха, но само такое стремление деятелей кино уже вызывает интерес.
В первом приближении и в соответствии с вышеназванной идеей в российском кинематографе начала 1990-х можно выделить три этапа, которые условно соотносятся с осознанием трёх времён – настоящего, прошлого и будущего. Первые фильмы (как правило, 1991 года выпуска, т. е. ещё до формального крушения СССР) ещё во многом носят чернушный характер и демонстрируют ощущения обычного человека, очутившегося в новой, непонятной, странной и враждебной реальности. Человек или погибает в этой реальности, не сумев понять её и приспособиться к ней, или находит какое-то укромное местечко, в котором можно выжить («Счастливые дни» Алексея Балабанова), пользуется возможностью занять чужое место («Кикс» Сергея Ливнева) или просто улетает в даль светлую на некоем летательном аппарате («Дом под звёздным небом» Сергея Соловьёва). В следующем, 1992 году вектор интереса режиссёров меняется: начинается интенсивный поиск причин нынешнего безрадостного состояния – в нашем общем прошлом. Советское прошлое уже не демонизируется и не рисуется чёрной краской (как это с огоньком делалось в перестроечные годы), но осмысляется в разном ключе: драматическом («Анкор, ещё анкор!» Петра Тодоровского), мистическом («Грех» Радомира Василевского) или комическом («Комедия строгого режима» Михаила Григорьева и Владимира Студенникова). Любой подход оправдан, ибо прошлое наше богато. Обращение к прошлому, однако, оказывается актом хотя и необходимым, но недостаточным (в настоящем мы всегда больше самих себя в прошлом). Закономерно придя к пониманию, что нужно определяться с направлением дальнейшего движения, русские режиссёры становятся по-настоящему креативны и предлагают нам посмотреть на себя со стороны и приобрести уверенность в собственных силах («Барабаниада» Сергея Овчарова, «Настя» Георгия Данелии), отказаться от ложных ценностей («Патриотическая комедия» Владимира Хотиненко), перестать мечтать и заняться обустройством собственной страны («Окно в Париж» Юрия Мамина). Разумеется, это самые общие рекомендации и из них не выйдет сколотить сколько-нибудь рабочую программу. Но эти, казалось бы, банальные моральные и этические ценности в начале 90-х были актуальны для нас, потерявших великую страну и потерявшихся во времени. Абсурд новой жизни не закончился в 1993-м и впереди было ещё много нелепого, но тем не менее уже через пару лет после крушения державы нам удалось нащупать под ногами твёрдую почву. Если, конечно, судить по кино.
Вот список подробных разборов фильмов из настоящего цикла:
Ценимый мною читатель! Если ты хоть что-то почерпнул из моего не слишком простого и, может быть, даже странного текста, если проделанная мной работа хоть в чём-то оказалась тебе полезной, то я на всякий случай напоминаю, что продемонстрировать это лучше всего лайком. Если же, наоборот, мои взгляды и мысли вызвали у тебя резкое отторжение, раздражение и, может быть, даже ненависть, то дизлайк также приветствуется. Поверь, читатель, я сильно тоскую по обратной связи с тобой…