Из цикла «Вступление в зону абсурда. Наше кино начала 1990-х»
Я очнулся рано утром,
Я увидел небо в открытую дверь.
Это не значит почти ничего,
Кроме того, что, возможно,
Я буду жить,
Я буду жить еще один день. (Наутилус Помпилиус, «Доктор твоего тела»)
Режиссёр и сценарист – Алексей Балабанов. Художник – Сергей Карнет. Оператор – Сергей Астахов. В ролях: Виктор Сухоруков, Анжелика Неволина, Евгений Меркурьев, Николай Лавров и др.
Балабанов чтил Беккета. Но, как самобытный и уважающий себя художник, не захотел следовать логике его абсурда и поставил совершенно самостоятельную картину. В балабановских «Счастливых днях» от Беккета осталось только название и ещё тот тонкий неуловимый дух экзистенциального абсурда, который у великого ирландца максимально сгущался в некую ядовитую эссенцию, а у русского режиссёра приобрёл вид забавной почти детской игры, своего рода визуальной шарады. Пожалуй, такую непривязанность к классическому тексту следует считать удачным решением. Литература, старшая сестра кинематографа, в своих классических образцах способна предстать строгим ментором, подчиняющим себе непутёвого братца и подавляющим его своим авторитетом, а это может угасить любой творческий порыв. Неслучайно все творческие неудачи лучшего советского комедиографа Леонида Гайдая были связаны с экранизациями литературных произведений. Да и у самого Балабанова самые слабые (сравнительно) фильмы – «Замок» и «Морфий» – были поставлены по текстам Кафки и Булгакова. Нам повезло, что в своей дебютной картине режиссёр удержался от прямой трактовки первоисточника и визуализировал собственное представление об абсурде жизни, начавшейся сначала, с чистого листа, без всяких связей и привязанностей, без прошлого и будущего, без ценностей и смыслов. Возникновение такого представления в начале 1990-х было не только закономерно, но и необходимо: все мы, вчерашние советские люди, как бы родились заново.
Сорокалетний Виктор Сухоруков у Балабанова выглядит молодым человеком. Впрочем, нет: у героев «Счастливых дней» нет возраста, а в пространстве и времени действия нет ни узнаваемого места, ни привязки к определённому времени, ни прошлого, ни будущего. Есть только здесь и сейчас, только сегодняшний день, который надо как-то прожить, по возможности обезопасив себя от любых неприятностей, неожиданностей и случайностей. Есть Город – странный, чужой, неприютный и почти пустой, неуловимо напоминающий Петербург с его гоголевской мистикой, но для реального Петербурга слишком абстрактный и дегуманизированный. Это ещё не та злая сила, которая будет ломать человека в балабановском «Брате», это скорее некое вместилище, столько же равнодушное, сколь и громадное. Все заботы человека без имени – главного героя в исполнении Сухорукова – посвящены тому, чтобы хоть как-то устроиться здесь, найти уголок, где бы его никто не трогал, не беспокоил и не мешал протянуть ноги. Не подумайте, что герой стремится умереть – нет! Он ничего не знает о смерти – как, впрочем, и о жизни. Он знает только, что докторов больницы, откуда его недавно выписали и бесцеремонно выставили, почему-то интересовало его темя, что ему нужна комната, за которую ему нечем платить, и что если ему нехорошо, неуютно, то из этого места надо уйти. Он похож на новорождённого, о котором некому заботиться, но который вместе с тем цепляется за жизнь с упорством и стойкостью зверька. Он ничего не умеет, но в конце концов находит убежище, напоминающее кем-то построенный ковчег, и это оказывается именно тем, что ему нужно.
Уже в своём первом полнометражном фильме Балабанову удалось сделать то, что не выходило у других режиссёров, – воплотить на экране ту особую атмосферу пустоты и неустроенности, что была знаковой приметой начала российских 90-х. И это чистая пустота, в ней нет ни растерянности, ни тревоги, ни мечтаний, ни иллюзий, столь характерных для современников. В ней нет страха, нервозности и того мрачного предчувствия неизбежного, которое незримо сгущается в фильмах-одногодках – «Киксе» Ливнева и «Доме под звёздным небом» Соловьёва. Здесь есть только стремление – первичное, фундаментальное, лежащее в основе деятельности любого живого существа стремление безопасно устроиться, оградить себя от всего чужого и мешающего. Герой Сухорукова – идеально чистый герой, свободный от привязанностей, обязанностей, биографии и самой судьбы. И, разумеется, мир этого героя – исключительно чёрно-белый, не зависящий от сложных цветовых различий. Такова же и музыка, сопровождающая не весёлые и не тяжёлые – но одновременно и смешные, и грустные – скитания человека без имени, откликающегося на любое имя. Всего две музыкальные темы, одна по-вагнеровски монументально-возвышенная, другая танцевально-легкомысленная, сменяют друг друга, как бы подчёркивая элементарную двоичность этого странного мира, словно только что вылупившегося из какого-то огромного яйца. В этом новоявленном мире в стороны разлетелось только пространство городских домов, улиц и кладбищенских памятников, но основные экзистенциальные сущности ещё слиты воедино, хотя уже и пытаются разойтись в стороны, подобно диалектическим тезисам гегелевской триады.
Балабанов не сочиняет историй, не фантазирует и не выводит на волю химеры своего подсознания. Его художнический дар прост и изящен: он ставит перед нами зеркало, смотреться или не смотреться в которое – наше дело, но если всмотримся, то увидим себя, обыкновенных, в необыкновенных обстоятельствах. Зеркало это не прямое и не кривое, но волшебное, показывающее не внешность, а сокровенную суть, в обычной жизни скрытую от взгляда. Если бы, скажем, мы все на излёте советской системы внезапно потеряли память и оказались бы в мире, к которому так долго стремились, – там, где мы ни от кого не зависим и никто не зависит от нас, где мы целиком и полностью предоставлены сами себе, то мы были бы очень похожи на героя «Счастливых дней» – балабановского человека без имени. И нам пришлось бы на своём опыте узнать, что обратная сторона независимости – незащищённость, что в этом свободнейшем из миров всегда найдётся кто-то, кто захочет забрать наши последние деньги, снять с нас калоши и даже помешать нам протянуть ноги. О да, пользуясь своей свободой, мы всегда можем уйти из неприятного нам места, но ведь это так долго, утомительно и тоскливо – отовсюду уходить… И при этом нет никакой гарантии, что в конце концов нам удастся найти свой ковчег. Положа руку на сердце, разве можем мы сказать, что это то, чего мы хотели? А если быть до конца честными, то не следует ли признать, что мы хотели такой независимости, что каким-то непостижимым образом сочетается с опекой нас кем-то большим, могущественным и богатым? Но так не бывает, увы. Независимость именно такова, как её показал Балабанов, – сера, однообразна, тосклива, неприютна и без всякой уверенности в будущем.
И всё-таки в первой полнометражной картине Алексея Октябриновича Балабанова есть свет, родной и манящий. Она не похожа ни на творения записных абсурдистов, полагающих абсурд в основание самой реальности, ни на произведения современников режиссёра, в которых абсурд является производным от столкновения противоречивых чувств, желаний и ценностей. Балабановский абсурд естественным образом возникает из нашей с вами жизни, радикально очищенной от всего внешнего, ложного, ненужного и мешающего – так, что в ней остаётся только основное человеческое стремление жить и немногочисленные акторы, которым это стремление присуще. Естественность и жизненность этого абсурда делают его даже в чём-то привлекательным, заинтересовывающим, неким полноценным соучастником событий. Вспомним, что абсурд – это постоянный спутник нашей жизни, в какие бы времена и в каких бы условиях она не протекала. Ведь мы, с нашим ограниченным умом, не можем ни осознать причины всего происходящего, ни принять все поступки наших многочисленных и таких разных современников – а это и порождает не что иное, как абсурд. Но если в обычной жизни абсурд воспринимается чаще всего как что-то чуждое, нежелательное и случайное (в лучшем случае – как нелепое и смешное), то у Балабанова абсурд становится не чужим и не смешным, а необходимым и неустранимым продуктом реализации основного жизненного стремления. Любая деятельность в чистом мире «Счастливых дней» неизбежно порождает абсурд, следовательно, он так же важен и полезен, как и все результаты человеческой жизнедеятельности. И этот зрительский вывод излучает свет оптимизма, внутренне присущий всем таким мрачным на первый взгляд картинам Балабанова.
Другие статьи цикла:
Ценимый мною читатель! Если ты хоть что-то почерпнул из моего не слишком простого и, может быть, даже странного текста, если проделанная мной работа хоть в чём-то оказалась тебе полезной, то я на всякий случай напоминаю, что продемонстрировать это лучше всего лайком. Если же, наоборот, мои взгляды и мысли вызвали у тебя резкое отторжение, раздражение и, может быть, даже ненависть, то дизлайк также приветствуется. Поверь, читатель, я сильно тоскую по обратной связи с тобой…