Глава 1
Глава 2
Комната была погружена в темноту, которую вспышкой освещал ярко-горящий экран большого телевизора. Мерцающий свет, бледный и холодный, как утренний туман над Москвой-рекой, ложился на стены, на старые книги, на пепельницу с окурками, в которой один из них еще тлел, словно воспоминания, не желающие угасать, на меня, превращая в бледного усталого призрака.
И в этом свете, дрожащем и обманчивом, предстала она… Агата, моя бывшая жена. Она сидела в глубоком темно-малиновом кресле какого-то модного телешоу, где искусство подается на блюдечке с голубой каемочкой, словно стать артистом — это и не искусство вовсе, а то же самое, что пожарить яичницу или, скажем, заварить чаю.
Агата улыбалась гостям телешоу с той приторной искренностью, которая, будучи доведенной до совершенства, становится формой лжи. Не было в этой белозубой улыбке ни доверительности, ни тепла, коих никогда не было и в самой Агате.
Звук у телевизора был выключен, но я прекрасно знал, о чем говорила Агата. Она вещала о любви, о верности, о том, как балет, будучи высшим проявлением жертвенности, делает душу чище. Она смеялась, жеманилась, потом напускала на себя серьезный вид и снова улыбалась.
И я, сидя в полутьме, с бокалом воды, который сжимал в руке, был не в силах отвести глаз от экрана; чувствовал, как в груди, там, где когда-то билось сердце, билось ради вот этой женщины, теперь лишь тлеет уголек, неукоснительно превращаясь в пепел.
Я не включал звук, но знал, что она говорит, потому что слышал это тысячу раз — и в интервью, и в видеоблогах, и во время тех редких встреч, когда судьба, насмехаясь, сводила нас снова. Агата наверняка говорила о преданности, о боли, о том, как трудно женщине самостоятельно добиться высот на сцене. Всякий раз, произнося эти слова, бывшая жена смотрела в камеру так, будто бы видела меня, сидящего в этой комнате, и, быть может, именно для меня, для моих ушей она и говорила их. Впрочем, это лишь мое воображение. Для Агаты я давно перестал существовать как личность и как артист. Отчасти она была права: артист во мне умер давно, вернее, она его убила, а личность… Я прошел слишком долгий путь, чтобы эту личность восстановить, а потому не позволю образу с экрана ее разрушить снова.
Я встал, подошёл к телевизору и выключил его. В комнате сразу стало совсем темно. Света я зажигать не стал, а подошел к окну, размышляя об Агате. Она все чаще стала появляться в различных телешоу, давала все больше интервью, а это значит… Это могло означать только одно: ее карьера актрисы подходила к концу, как несколько лет назад подошла к концу карьера прима-балерины.
За окошком горели огни ночной Москвы. В небе громыхало, но дождя, видимо, снова не будет. Эти далекие огни напоминали мне о том, что я один. Уже давным-давно один и этого не изменить. Неудавшийся артист балета. Балерун! Второсортный учитель танго. Так, с издевкой, назвала меня Агата в каком-то интервью, где ее спросили о ее первом браке. «Кажется, Гришин стал учителем танцев, в какой-то второсортной студии», — небрежно бросила она. Второсортный учитель танго.
А ведь когда-то я был тем, кого называли новым Фокиным. Молодым, дерзким, полным огня и амбиций, с головой, забитой мечтами о балете, который не будет служить развлечением крикливой толпе, а станет манифестом, молитвой, исповедью. В те далекие годы Агата разделяла мои мечты. Я так думал. Она была выдающейся танцовщицей, которую сравнивали с ее великой предшественницей Анной Павловой. Агата гордилась какими-то дальними родственными связями с ней.
Я стал режиссером своего первого и, как оказалось, последнего самостоятельного спектакля «Орфей», создал его для Агаты, которая должна была танцевать Эвридику, а я — вести ее, как в жизни, так и на сцене. Каждое движение, каждый жест, каждая пауза были наполнены смыслом, который, я был уверен, она чувствует. Но, как оказалось, Агата чувствовала лишь обожание толпы, купалась в свете рамп и испытывала дикий, почти животный страх перед мыслью, что завтра появится кто-то моложе, стройнее, лучше, и тогда ее место на сцене окажется под угрозой.
Ведущий режиссер театра, Владлен Костецкий, предложил ей нечто большее, чем любовь. Он пригласил Агату в свою постель, а взамен обещал безопасность, покровительство, бесконечную череду первых ролей. Агата в выборе не колебалась. Эта женщина всегда знала, чего хотела.
Правда мне открылась за неделю до премьеры, когда, зайдя в ее гримерку после репетиции, я застал жену в объятиях этого престарелого бонвивана, мнившего себя гением.
Агата обернулась на звук распахнувшейся двери, но даже бровью не повела.
Дома она сказала:
— Коля, ну что ты от меня хочешь? Ты вечно паришь в облаках, мечтаешь о великом.
— Я думал, у нас одни мечты.
— Я существо приземленное, — с усмешкой произнесла она. — Мне нужна стабильность, которую ты не в состоянии мне обеспечить. Представь, завтра в театр придет какая-нибудь Машенька или Валечка, и где окажусь я?
— А Костецкий, значит, эту стабильность тебе гарантировал?
— Конечно. Костецкий — величина. Режиссер мирового масштаба, а ты, Коля, всего лишь фантазер. — Она подошла, погладила меня по щеке и улыбнулась. — Я тебя очень-очень люблю и знаю, что ты тоже меня любишь, поэтому мы переживем это маленькое недоразумение и будем жить так, словно ничего не случилось.
— Словно ничего не случилось?
— Ну, конечно. — Она погладила меня по груди и прижалась ко мне, обняв за талию. — Ты ведь не наделаешь глупостей? Не станешь из-за этого портить карьеру ни себе, ни мне?
Я разомкнул ее руки и оттолкнул Агату. Она удивленно и обиженно взглянула на меня.
— Не переживай за свою карьеру. Ее я не испорчу, — с отвращением выдохнул я.
Я ушел. Без крика, без скандала, без угроз. Ушел сразу после премьеры «Орфея». Просто перестал появляться в театре и отвечать на звонки. Через две недели подал на развод. Через месяц получил свободу и будто бы умер. Много пил, опустился, забыл и про мечты, и про друзей, и про то, что такое нормально жить.
Так продолжалось несколько лет. Я жил как тень, как человек, который забыл, как дышать, как чувствовать, как смотреть в глаза другому. Пил, гулял, терял себя в случайных женщинах, в шуме, в пустоте, пока однажды, уже не помню, как, меня не занесло в Буэнос-Айрес — город, где каждый камень дышал танго, где даже дышащие на ладан старики умели жить и дышать полной грудью.
В тот день я впервые увидел вживую аргентинское танго. Его танцевала какая-то пожилая пара прямо посреди площади. Их лица были изборождены морщинами, а волосы белели сединой, но в их движениях не было ни старости, ни боли, ни усталости, а была жизнь — чистаяи настоящая. Они двигались не для зрителей, не для славы, а для себя, как будто бы танец был не искусством, а исповедью, не движением, а признанием. И я, вдруг мгновенно протрезвев, осознал: танго умело говорить на том языке, на котором я всегда мечтал научить говорить балет.
Танго вдохнуло в меня вторую жизнь. Оно стало для меня не просто танцем. Оно стало языком, на котором я научился говорить о том, что не мог выразить словами — о боли, о предательстве, о стыде, о любви, о прощении. Я начал дышать им, как воздухом, и дышу до сих пор. Танго вдохнуло в меня новые мечты и новые стремления.
Я долго жил в Аргентине, а, вернувшись в Москву несколько лет назад, открыл студию, куда приходили не профессиональные танцоры с огромными амбициями, а простые люди; те, кто хотел сделать свою жизнь чуть более яркой; те, кто хотел заново научиться дышать.
Такие, как эта Марина, что пришла в «Fuego» сегодня. Красивая женщина, но не знающая своей красоты, она была зажата и скована. Так спряталась в свою скорлупу, что окружающие не замечали ее уникальности. Я сразу увидел в ее глазах какую-то бесконечную тоску, будто бы женщина не понимала, зачем живет. Это стало еще более очевидно, когда ей не досталось партнера. Вся ее поза, безвольно опущенные плечи, повисшие плетьми руки с тонкими пальцами словно кричали: «И здесь я лишняя. И здесь я не нужна». Мне захотелось ей помочь, вытянуть из болота обыденности, в которое она сама себя загоняла.
Теперь, стоя у окна в темноте квартиры, я щелкнул пультом, и комнату наполнили звуки музыки. Я представил Марину, как веду ее в танце, держа ее ладонь в своей, слыша ее дыхание, ощущая ее нерешительность, ее страх. Я вдруг осознал: я не хочу, чтобы она ушла из моей студии. Хочу снова увидеть эту женщину, снова посмотреть в ее растерянные глаза, снова услышать ее робкий голос. Я, черт возьми, хочу научить ее жить в ритме аргентинского танго.
— Вы пришли на наш пробный урок? — спрошу я.
— Да, — ответит она.
_______
