Порой и старца строгой вид,
Рубцы чела, власы седые
В воображенье красоты
Влагают страстные мечты.
(Пушкин, «Полтава»)
В мировой литературе много примеров страсти между юными любовниками. Ярчайший пример — Ромео и Джульетта, любовники-отроки, полудети, что придавало их любви трогательный оттенок невинности и голубиной чистоты.
Любовь юности к юности очевидна. И даже общественно одобряема. А любовь юности к зрелости, даже старости?
Самые ранние на сегодняшний день примеры художественной литературы — это памятники письменности государств Древнего мира, в частности, Древней Греции, с изучением наследия которой связана классическая филология. Гомер, например, писал после заката Бронзового века (около 3300 лет назад), после гибели Микен, после гибели Трои (около 3100 лет назад), то есть около 2700 лет назад, в начале Архаического периода (если писал, так как есть мнение, что диктовал или, по крайней мере, не мешал записывающим записывать).
И в древнегреческих мифах, на фольклорной основе которых построена вся гомеровская поэтика, мотив любви девицы к старику крайне частотен. Судите сами:
• нежная Персефона любит старика Аида (саму смерть!);
• старика Зевса любят попеременно фиванская царевна Семела, аргосская царевна Даная, финикийская царевна Европа, муза Каллиопа, нимфа Ио и проч. — список дев бесконечен.
Однако всем этим девам Зевс предлагал свою страсть первым, то есть юные финикийки и фиванки только представали реципиентами мужской страсти (покорной принимающей стороной). Следовательно, классическая мифология показывает нам молодую женщину не субъектом, а безвольным объектом любви. Таковы традиционные патриархальные представления о роли мужчины как напористой, волевой стороны и женщины как ведомой, пассивной. Например, в «Илиаде» прекрасную Елену перехватывают из рук в руки то Менелай, то Парис, а она делит ложе то с одним, то с другим, то опять с одним — безропотно.
Это пример архаической философии: женщина и ропот есть две вещи несовместные. Женщин за ропот или амбиции карают, а прекрасными нарекают лишь нежнейших и податливейших.
Следовательно, и любовь старика к деве общественно приемлема, если так угодно старику. Красивейший миф о Персефоне и Аиде построен на архетипическом мотиве похищения стариком юной дочери природы и на последующем пробуждении любви к мужу в сердце Персефоны. Юность и старость — две части целого, как жизнь и смерть. Из тесного союза смерти и любви, переплетённых, как супруги, черпает энергию вечно вращающееся колесо жизни.
В этом смысле любопытна интерпретация данного древнего мотива Пушкиным в «Полтаве». У Пушкина нежная красавица Мария, как и положено деве, похищена стариком Мазепой. Но разница с архаическим первоисточником колоссальна — ведь Мария первой воспылала страстью к седобородому патриарху. Этот нюанс из безвольной игрушки в руках сластолюбивого старца превращает Марию если не в хозяйку своей судьбы, то хотя бы в полноценный субъект любви. Не игрушка, но игрок.
Зачем с неженскою душой
Она любила конный строй...
Изображая власть любви, внушённой старым гетманом, над Марией, Пушкин сравнивает его со «змием»: это одновременно и змей-искуситель, соблазнивший невинность, и архаическое чудовище, лишённое антропоморфности. Примечательно, что и Зевс часто являлся своим «жертвам» в неантропоморфном облике: то в виде быка, то дождя, то лебедя и проч., — и совокупление происходило между человеческой девой и любовником-нечеловеком.
Не знаешь ты, какого змия
Ласкаешь на груди своей.
Какой же властью непонятной
К душе свирепой и развратной
Так сильно ты привлечена?
Кому ты в жертву отдана?
Его кудрявые седины,
Его глубокие морщины,
Его блестящий, впалый взор,
Его лукавый разговор
Тебе всего, всего дороже…
Где же ещё в первоисточниках описана преданная любовь юной царевны к старику?
В Древней — но не Греции, а Индии. В преархаических текстах Лингапураны и Бхагаватапураны (по одной из датировок — около 5000 лет назад) красочно описан миф о Шиве и Сати и о Шиве и Парвати, где Шива — суровый бог-старец, а Сати — юная царевна, воспылавшая к нему страстью и делавшая всё, чтобы добиться ответа. Кстати, в индийской традиции искусства вообще популярен этот мотив: юная дева первой влюбляется в бога, зрелого мужа, и делает всё, чтобы расположить к себе избранника. Об этом сложены десятки классических танцев и песен.
Так что пушкинская Мария, «положившая глаз» на седовласого «властителя её дум», в этом смысле ближе к образу древнеиндийской Сати, чем древнегреческой Европы или библейской Евы. А тот факт, что любовь девы к старику была отдельно описана Зигмундом Фрейдом и заняла одно из главных мест в его объяснении психологии любви, только добавляет этому мотиву коннотаций — смысловых оттенков.
Мария нежными очами
На старца своего глядит.
Она, обняв его колени,
Слова любви ему твердит.
Вот так, уважаемые друзья, прослеживается смысловое и эстетическое единство в текстах многих стран, в эпохах разных тысячелетий. Потому что культура, делясь на этносы, всё же явление общечеловеческое. Согласны?
Благодарю за прочтение!
Подписывайтесь на LiterMort в ВК
Ещё интересные статьи на канале LiterMort: