«Солнышко ты мое» — так когда-то называла Катю мама. И от этого на душе становилось тепло. Теперь ее так звал муж Владимир. У него это звучало иначе. Как-то избито, банально, раздражающе.
— Солнышко, сделай мне кофе. Ты уже готова, Солнышко? А почему Солнышко сегодня не в настроении?
Симпатичное прозвище в исполнении Володи царапало, злило, действовало на нервы. Может, просто потому, что она любила маму и совсем не любила мужа...
***
Когда-то Катя была счастлива. Вопреки всему, наверное. Они жили с мамой в комнате коммуналки. Мама много работала, потому что растила Катю одна. Где-то у Кати был и папа, только она его совсем не помнила. Он ушел давно, Кате тогда было всего два года. Мама на него, конечно, обижалась, но, к Катиному удивлению, не ополчилась на весь мужской род. Верила, что дочка обязательно встретит любовь. Когда Кате стукнуло четырнадцать, она поинтересовалась, почему мама так в этом уверена?
— Солнышко, — улыбнулась мама. — Ну если у меня с твоим отцом не сложилось, то это совершенно не значит, что тебе так же не повезет. Люди все разные: есть и хорошие, и просто замечательные. Нельзя по одному кислому яблоку судить обо всех фруктах в саду. Да и не был твой отец таким уж плохим.
— А каким он был?
— Слишком мягким, наверное, чересчур слабым. Не умел противостоять трудностям. А трудностей у нас хватало.
— Бабуля, например?
— И она тоже, — грустно улыбалась мама.
— Она папу выгнала?
— Нет, просто не приняла. Хотя повела себя по-своему достойно. Когда поняла, что я не откажусь от твоего отца, сказала: «Живите как хотите! А я умываю руки». После чего разменяла свою большую квартиру и предоставила мне комнату.
В ней мы и зажили, как умели. Потом родилась ты. Отец уставал на работе, не высыпался. Тяжело это в одной комнате с грудничком. Тогда его, видно, безнадега и накрыла: «Не могу так больше! Просвета этому кошмару не видно! Работа, дом, ночной ор и снова работа, а там, глядишь, и помирать пора! Устал я, Таня! Пусть твоя мама Катюху хоть на пару дней возьмет. Я выспаться хочу!»
Я пыталась поговорить с твоей бабулей. Не до гордости. Но она своего решения не изменила: «Хотели все решать самостоятельно — вот и решайте. Катя в первую очередь — ваша дочь, а уже в десятую — моя внучка».
Катя сразу представила бабулю. Как она отказывает маме: тон холодный, глаза-льдинки смотрят сверху вниз, под этим взглядом хочется ссутулиться, стать меньше, незаметнее.
— Она всегда была... Даже не злая, а какая-то... — Катя задумалась, подбирая слова. — Я рядом с ней себя чувствовала, как таракан, на которого смотрят брезгливо и раздумывают: не прихлопнуть ли тапкой.
— Да, высокомерия твоей бабуле не занимать, — согласилась мама. — Она же у нас руководитель, директор сети магазинов. Как у нее такая непрактичная дочь получилась, ума не приложу. Наверное, потому, что ей было всю жизнь не до меня.
Короче, через два года после твоего рождения отец окончательно сдался. «Ухожу, — говорит. — Алименты, конечно, платить буду. Но я так больше не могу. Ощущение, словно я не живу, а в каком-то кошмаре нахожусь и проснуться не в состоянии. Может, мама твоя после развода сменит гнев на милость и тебе поможет. Ведь сто процентов обрадуется, что права насчет меня оказалась».
Я, конечно, обиделась, чего греха таить. Много ему тогда наговорила. К нам запретила приходить: «Не нужен Катьке такой отец-тряпка! Чтобы ноги твоей больше здесь не было!» А папа твой и рад. С тех пор и не показывался. Правда, алименты платит. И на том спасибо.
Зато бабуля стала захаживать. Придет, бывало, посмотрит на тебя и вздыхает: «На папашку своего похожа. Только посимпатичнее. Рыженькая, зеленоглазенькая. Пожалуй, красоткой вырастет. Главное, чтобы ты ее своим воспитанием не испортила!»
Я молчала: бесполезно возражать. Да и сил не было. Уставала, как лошадь после пахоты. Молилась, чтобы меня хватило хоть какое-то воспитание тебе дать. Получилось. Ты у меня выросла не только красоткой, а еще и умничкой. Верю я, что ты счастливее меня будешь.
Кате тоже хотелось в это верить. Да и почему она не может быть счастливой? Обязательно будет. Да хоть ради того, чтобы порадовать маму! Но судьба решила иначе...
***
Кате было восемнадцать, и она только поступила на первый курс института. Появилась в ее жизни и любовь. Его звали Сашка, и Кате он казался лучшим мужчиной в мире. Она уже была готова познакомить его с мамой, но не успела.
В их маленькую семью пришло горе. Маму разбил инсульт. «Этого не может быть! Только не с мамой. Она же молодая. Сорок один всего. Да я ведь думала, что она у меня еще замуж выйти успеет. Сколько можно одной куковать?» — не верила Катя. Но увы, беда приходит, не спрашивая.
В этот раз она пришла не одна, привела с собой бабулю.
— Татьяна, ты теперь инвалид, — сказала та, появившись на пороге их комнаты, после маминой выписки. — Давай называть вещи своими именами. Поэтому выход я вижу только один: вы переезжаете ко мне, твою комнату сдаем. Пусть хоть какие-то деньги приносит. Пособие, конечно, оформим. Но ты сама понимаешь, это слезы!
Мама, еле передвигающаяся по квартире, опираясь на палочку, все понимала и не спорила.
Так они оказались у бабули.
— Теперь о тебе, Катерина. — Бабуля привычно смотрела сверху вниз, скупо роняя слова-ледышки. — Учебу надо окончить. Человек с образованием заработает больше! Я в этом уверена. Но финансовый вопрос стоит остро. Я не намерена полностью вас спонсировать. Поэтому предлагаю разумный выход из ситуации: тебе нужно выйти замуж.
— Но мы с Сашкой хотели сначала окончить учебу...
— С каким Сашкой?! Если он не может прямо сейчас обеспечить молодую жену, создать ей достойные условия для жизни, то предлагаю о нем забыть. Сразу! Свой детский лепет про «люблю — не могу» ты должна была оставить у дверей больницы, когда встречала мать. Теперь ты взрослая женщина. И я жду от тебя взрослых решений.
Катя стояла и чувствовала, как вокруг рушится мир, погребая под обломками все ее надежды, любовь, саму жизнь. Бабуля расценила ее молчание как хороший знак:
— Думаю, твоей маме не стоит знать о нашем разговоре. Начнет страдать, геройствовать, святую из себя строить, тебя спасать бросится. Ты этого хочешь? Вот и я нет. Ей нужен покой, уход и лечение.
— И за кого же я должна выйти замуж? — поинтересовалась Катя. Голос казался чужим, деревянным. — Ко мне как-то олигархи в очередь не стоят.
— Правильно. Потому что ты молодая и наивная, как когда-то твоя мать. Но это не страшно. У тебя есть я. А у меня есть замечательный молодой человек на примете. Мой заместитель, Владимир Петрович. Мое место займет, когда я на пенсию наконец соберусь.
— И сколько этому молодому заместителю лет? — Катя спросила, чтобы просто не молчать.
— Тридцать восемь. Не пугайся, за старика я тебя замуж не собираюсь отдавать. Кроме того, ты ему очень понравилась заочно. Видел твое фото у меня на столе. Я местами старомодна. Считаю, что фото семьи, делает начальника более живым в глазах подчиненных.
Катя ничего тогда не ответила бабуле. Ей казалось, что это все какой-то фарс. Розыгрыш. Сценка из дурной пьесы.
Впрочем, бабуле ответ и не требовался. Вскоре она пригласила своего заместителя на ужин. На удивление, он не был Кате противен. Симпатичный, холеный, вежливый. Без снобизма бабули, зато с неплохим чувством юмора.
***
С Сашкой пришлось расстаться. Она наврала ему с три короба. Мол, встретила другого мужчину, влюбилась без памяти, вот такая она неблагодарная и ветреная. Кате очень хотелось, чтобы Сашка не страдал. Пусть злится, ненавидит ее, но лишь бы не мучился.
Она не знала, получилось ли у нее это. Сашка из института ушел. Может, перевелся в другой, может, вообще бросил учебу. Катя старалась об этом не думать.
Маме тоже пришлось соврать.
— Мама, ну ты пойми, сердцу не прикажешь. Володю я люблю. К тому же с ним у меня есть будущее.
— Где-то я уже это слышала... Про будущее. Солнышко, ты скажи честно, это бабуля тебя настропалила?
— А ты думаешь, что я сама не могу решить, с кем мне будет лучше? — Ответила злее, чем надо.
Но это от бессилия. Слишком больно было смотреть на мать: застывшая в вечной скорби половина лица, с трудом двигающиеся губы... Нет, она ни за что не признается, что несчастна. Матери не нужно страдать еще больше. Она сделает все, что велит бабуля: выйдет замуж с прицелом на будущее, окончит институт, найдет хорошую работу. А пока будет помогать как сможет.
Пусть сейчас с нее почти нечего взять. У нее всего-то и есть, что невеликие деньги от сдачи комнаты, где она была так счастлива с мамой... Но Катя все поправит. Она благодарна бабуле, что дает им шанс, тратится, ищет варианты.
***
Сыграли свадьбу. Спасибо, что без разудалого размаха. Все довольно строго, сдержанно, престижно.
— Как вы зовете Катюшу дома? — поинтересовался Володя у тещи. — Рыжик, лисичка?
— Солнышко, — улыбнулась мама одним уголком рта.
— Ей это удивительно подходит, — сказал Володя. — Я сворую у вас это прозвище.
Катя отучилась, устроилась на работу. Место неплохое, но она мечтала о другом. Маме реабилитация помогала: словно замороженная, левая сторона тела потихоньку оживала, улыбка уже не напоминала гротескную маску.
Бабуля ушла на пенсию, и Володя стал директором. Он менялся: казалось, что это должность накладывает на него отпечаток. Превращает в подобие бабули. Он обзавелся снобизмом и высокомерием. Полюбил любоваться собой в зеркалах. Научился разговаривать с Катей, словно с неразумной девочкой.
— Солнышко, переоденься. Строгое черное платье и никакое другое. Я же тебя предупреждал.
— Не ешь на ходу, Солнышко! Это вредно и вульгарно.
— Не стоит со мной спорить. Я лучше знаю как надо. Надеюсь, мое Солнышко это понимает?
Катя молчала. Она не хотела расстраивать маму и подводить бабулю. Ведь Володя был щедр. Находил врачей, подбирал помощниц по хозяйству, оплачивал маме реабилитацию и лечение. Хоть он наотрез отказался забирать тещу к ним домой, но тем не менее старался для нее.
— Солнышко, ты пойми, я не готов жить с тещей. И могу себе позволить этого не делать. Тебе не на что обижаться. Твои родные женщины ни в чем не нуждаются. У них две комнаты на двоих. Они вполне ладят, как это ни странно. Радуйся.
Радоваться не очень получалось. Но Катя была благодарна мужу. Он был в чем-то прав. Пусть и поздно, но бабуля, похоже, помирилась с мамой. И неважно почему. Может, от скуки, а может, ей нравилось чувствовать себя спасительницей... Главное — результат.
Катя плыла по течению, словно бессловесная, равнодушная рыба. День за днем.
Но однажды мамы не стало. Инсульт предпринял вторую попытку, и она удалась. Горе и боль обрушились на Катю. Но где-то там, на краешке боли и горя робко расправило крылышки облегчение...
Она больше не должна жертвовать собой. Принимать и терпеть рядом Владимира. Приходить в гости к бабуле и делать вид, что все хорошо. Она может начать жизнь сначала. Ей ведь всего двадцать пять!
***
И через месяц после похорон она сообщила мужу, что уходит от него.
— Ты сбрендила, Солнышко? — Володя смотрел на нее из-под очков.
— Нет. Наоборот.
— Ты же понимаешь, что уйдешь отсюда, как и пришла — почти ни с чем?
— Понимаю...
— И зачем тебе это нужно, Солнышко?
— Чтобы жить... Ведь ты знаешь, Володя, что я тебя не люблю.
— Катя, ну что за сироп? Люблю, не люблю. Мы, по-моему, прекрасно уживаемся. Я помогаю тебе, ты скрашиваешь мой досуг... Все довольны. Или нет?
— Нет, Володя. Ты так часто повторяешь, что я Солнышко... Так вот, Солнышку нужно любить, дарить тепло, сиять. А рядом с тобой это невозможно.
— Глупо. Но держать не буду.
***
Катя вернулась в свою коммуналку. Предварительно навестила бабулю.
— Что за женщины у меня в роду? — Бабуля держала удар, лишь слегка повысила голос. — Ну что же. Я сделала все, что могла. Иди. Останавливать не буду. Только скажу тебе то же, что и твоей матери: «Я умываю руки!» Не люблю глупых людей. Живи, как знаешь.
И Катя отправилась жить. Набивать свои шишки, влюбляться, расставаться, восхищаться и разочаровываться.
Она надеется, что, может быть, бабуля когда-нибудь поймет: у каждого свое счастье. Ну а если нет, что же поделаешь. Катя ее все равно иногда навещает.
---
Автор: Алена С.
---
Бабий век
Полина нервничала уже целую неделю. Было, из-за чего: в пятницу должна приехать в гости родная сестра Люся, столичная штучка, ни слуху, ни духу столько лет: как уехала из деревни в Москву, так и все, ни ответа, ни привета, если не считать редкие наезды на похороны родителей. На похороны бабок, дедок, дядь и теть, вообще, всей многочисленной родни, она приезжать не считала нужным. Не больно веский повод отрываться от важных московских дел.
В те дни, когда в одной комнате Полина семья, а в другой – гроб с дорогим человеком, как-то и не до Люси было. Что Поле Люся, когда слезы глаза застилают унылой, осенней пеленой, а на душе – смертная тоска. Вот как дальше жить, если больше никогда не получится поговорить с мамой, услышать от нее слова утешения, понежиться в малых, но таких важных материнских заботах: вот она чайку согрела, ребятишек спать прогнала, посуду перемыла, пока Поля, упахавшаяся вся, усталые, ноющие ноги протянула и сидит, не шевелясь, в одну точку уставившись.
А папа? Тот никогда с разговорами не приставал, скуп был отец на слова. С виду посмотришь – бирюк бирюком. Но это пускай соседи смотрят, а Поля с ним жила. А жить, когда рядом незримая с первого взгляда папина любовь, в сто раз теплее и спокойнее. Кто с самого утра, оббегав леса, тащит в дом корзинами грибы и ягоды, отборные, хоть на витрину выставляй? Отец, кстати, в самые тяжелые для семьи времена, так и делал. С четырех по бору шастает, а в десять заводит свой жигуленок и ходу – в город, на рынок.
Мама ему вдогонку еще молока, сметаны, творогу от Басули в багажник подкинет. Смороды, клубники – отдельно, в плетеных корзинках, прикрытых чистенькими тряпицами – в грузовик не влезет, а в папин багажник все уместиться. Впихнет невпихуемое, как говорится. Жигуленок – вжих, тадах-тах – только папу и видели. К пяти вечера возвращается с деньгами. На эти деньги Люську выучили, на эти деньги Полиных детей вырастили.
Спасибо им, век Поля на папу с мамой молиться будет. Добрые, тихие, никогда ни в какие перебранки не вступали, никому от них зла не было. Жили тихо и ушли тихо. Без болезней и старческих немочей – даже так, хоть и чудовищно думать об этом, «помогли» измотанной своей Польке: ну как ей, бедной, разрываться между больницей, хозяйством и работой?
Потому и плакала Полина горько по родным своим, по ненаглядным своим, милым, незабываемым, единственным. Потому и не обращала внимания на притулившуюся рядом, затихшую Люську, которой было втрое хуже – не попрощалась, не увиделась ни с одним напоследок, вечно дела, дела, дела…
Полине в субботу стукнет сорок пять. Отмечать юбилей она не собиралась – зачем? После сорока она даже пироги не пекла на день рождения. Даже тортик не покупала. Для кого? Ребята выросли и улетели из родительского гнезда в погоне за синей птицей счастья. Андрею, мужу, эти праздники даром не упали. Он, если захочет, в любой день себе праздник устроит – купит чекушку и рад.
Тортом водку закусывать – моветон. Тут лучше селедка подойдет. Но даже селедка, тщательно очищенная от косточек, ровными дольками выложенная на овальное блюдо, посыпанная тоненькими кольцами маринованного лука, удовольствия не принесет. Полинка все испортит. Начнет зудеть, пилить, капать на мозги вечным своим недовольством.